Роман Валерьевич Злотников Даниил Сергеевич Калинин 
Ярость обреченных

Рогора – 3

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=51839364
«Роман Злотников, Даниил Калинин «Рогора. Ярость обреченных»: Фантастический роман»: Альфа-книга; Москва; 2020
ISBN 978-5-9922-3059-8
Аннотация

Армия Рогоры уничтожена, Когорд мертв, а его наследники скрестили клинки в споре, кому выжить и повести горстку уцелевших…
Республика победила?
Но все меняется в одночасье: в Рогору вторгается огромный корпус Заурского султаната — грозного хищника Востока. Смертельная опасность нависла не только над разбитым королевством, но и над Республикой, и вчерашние враги вынуждены объединиться. Но даже вместе лехам Бергарского и рогорцам Аджея не устоять, теперь все зависит от изменчивых решений короля Якуба…
Вот только способен ли монарх, зависимый от магнатов, прийти на помощь вассалам? И как повлияет на ход войны судьба воина, когда-то похищенного кочевниками?

Роман Злотников, Даниил Калинин
Рогора. Ярость обреченных

Пролог

В просторном торхском шатре, освещенном мерцающим пламенем доброго десятка факелов, буквально яблоку негде упасть. Там, где с удобством могло расположиться едва ли два десятка человек, набилось с полсотни — и вязкая, липкая духота плотным коконом обвила присутствующих. Но едва ли кто из них обращает на это внимание, ибо в воздухе повисло столь жуткое напряжение, что, кажется, оно стало осязаемо. Только протяни руку — и сразу заденешь словно до упора натянутую тетиву. Вопрос лишь в том, в кого полетит спущенная с нее стрела взаимной ненависти…
— Доказательства! Чем докажете свои слова?!
Визгливые, злобные выкрики лехских шляхтичей перебил сколь спокойный, столь же и холодный голос высокого, немолодого блондина с испещренным мелкими шрамами лицом и тяжелым взглядом льдистых голубых глаз, разом оборвавший повисший в шатре раздраженный гомон:
— Не будем превращать военный совет в базарную склоку, паны. Мы не на обсуждениях сейма, и перехваченные нами степняки-торхи косвенно подтвердили слова наших… вероятных союзников. Кочевники бегут от большой армии, наступающей с юга. И все же согласитесь… пан Аджей: внезапное вступление в наше противостояние третьей стороны как нельзя более своевременно. Для вас.
Еще довольно молодой мужчина с вызовом встретил давящий взгляд герцога, вперив в него не менее тяжелый взгляд серо-зеленых, чуть навыкате глаз.
— Хочешь проверить правдивость моих слов, Бергарский? Так отправь в степь своих дозорных! А еще лучше — продолжи осаду! Я с удовольствием посмотрю, как горстку лехских псов разметает по округе армия султаната!
Дерзкий ответ Аджея Руга, с недавних пор принявшего имя рода Корг, заставил половину присутствующих схватиться за сабли и угрожающе зароптать.
— Довольно, Аджей! Если ени чиры и истребят воинов Республики, то, поверь, ни тебе, ни твоим людям за стенами Барса не отсидеться. По отдельности — и нас и вас — ждет только бесславная смерть. И мы собрались здесь, — мужчина с усталым, мужественным лицом и ранней сединой на висках возвысил сильный, чистый голос, — не бросаться взаимными оскорблениями и угрозами, а решать, что делать дальше! С пониманием того, что друг без друга мы, все здесь присутствующие, погибнем в ближайшую седмицу!
— Видимо, великий князь забыл, — взявший слово шляхтич в роскошной накидке из шкуры пардуса язвительно выделил титул собеседника интонацией, — что Рогора подняла бунт и отказалась признать королевскую власть? Так почему же мы должны искать драки с султанатом? Нет, мы уйдем, а вы тут… кхм…
Вельможный пан оборвал свою речь, прежде чем с яростью стиснувший зубы Аджей разразился бы гневной отповедью. Его предупредил герцог, чьи горящие бешенством глаза заставили шляхтича подавиться остатками фразы:
— Если вы забыли, пан Заруба, великий князь Торог Корг принес присягу королю Якубу, и нынче эта земля, — Бергарский бросил выразительный взгляд под ноги шляхтичу, — является такой же частью Республики, как и ваше поместье. Осталось лишь уточнить, — еще один красноречивый взгляд, брошенный теперь на Аджея Корга, — все ли присутствующие согласны с подобной трактовкой? Да, и к слову: я отправил разведчиков в степь, как только получил информацию от торхов. Но, пока они не вернулись, я не могу позволить себе поверить на слово вам, да и беглецам-степнякам.
Лидер мятежников с презрительной ухмылкой откинулся на спинку стула:
— Признать себя вассалом Якуба?! С чего бы вдруг? Вы напали на наши земли, вероломно захватили Волчьи Врата, перебив спящий гарнизон, вы привели на наши земли бесчинствующих торхов и наемников фрязей, вы обманом захватили нашего короля — моего названого отца и тестя, а теперь требуете признать вашу власть?! И ради чего?! Чтобы сброд трусливых шакалов под вашим началом, господин герцог, разбежался при первой же атаке ени чиры и сипахов? Оставив нас погибать в гордом одиночестве?! Да не бывать этому!!!
— Довольно!!! — яростно взревел Торог, оборвав и обличительную речь зятя, и зарождающиеся вопли возмущения лехов. А лицо великого князя исказила такая жуткая ненависть, что даже Бергарский счел за лучшее промолчать — хотя ему было что ответить Аджею.
— Довольно, — уже более спокойно промолвил Торог. — Ты, мой названый брат, забыл, что тебе требуется признать мою власть. Законную по праву рождения и наследования! Да, отец официально признал тебя наследником — но не единственным, а лишь вторым, в очереди за мной! Так подчинись!
Вперив в зятя гневный взгляд, Торог продолжил:
— Сейчас ты видишь перед собой врага — но не хочешь понимать, что без помощи гетмана юга твои шансы ничтожны. Да их просто нет! Ты обвиняешь присутствующих здесь панов в трусости, но не понимаешь, что у них, — князь вновь возвысил голос, чуть обернувшись назад, и взмахнул рукой в сторону столпившейся шляхты, — нет выбора! Они будут драться здесь и сейчас, они будут биться из последних сил, не щадя собственной жизни! Если, конечно, не хотят, чтобы султанат завоевал всю Республику. Ведь среди благородных шляхтичей, — лицо Торога исказила чуть презрительная улыбка, — нет необразованных людей. И все они знают о Заурском султанате. Знают, что держава мамлеков ведет жаркие войны по всей границе, знают, что султанат есть хищник, живущий лишь за счет войны! Руги из последних сил сдерживают их натиск на юго-востоке, а гиштанцы сумели остановить их продвижение на юго-западе лишь в горах.
Ранее у султаната не было общей границы ни с Рогорой, ни с Республикой — нас разделяли безводные степи, какое-то время служившие нам защитой. Торхи в этой части Великого ковыля пусть и признавали власть заурцев, но только формально — не платя налогов и по желанию отказываясь служить. Войско султана они могли как беспрепятственно пропустить через свои земли, так и превратить его путь в ад, терзая бесконечными ударами летучих отрядов и засыпав все колодцы и арыки.
И я уверен, что мамлеки ударили именно сейчас неслучайно. Они точно знали, что местные торхи неспособны оказать им сопротивление, потеряв практически всех всадников в Рогоре. Знали, что армия моего отца перестала существовать, измотав при этом и войско Республики, — потому и решились на бросок через степь таким числом. Этот шаг своевременен, логичен и продиктован разумом!
— И все же, — со скучающим видом заметил Бергарский, — прежде чем говорить о неотвратимости столкновения с заурцами, нам нужны более веские доказательства их присутствия, чем слова и… логичность действий мамлеков. Если все это лишь…
— Пленный разведчик-заурец развеет ваши сомнения? — перебил герцога несколько успокоившийся Аджей. — Мои воины перехватили всадника головного дозора мамлеков.
— А чего молчал?!
Выкрик из толпы собравшихся шляхтичей подхватили остальные лехи.
— Потому что любой из вас мог тут же обвинить меня в подлоге, назвав заурца ряженым торхом, владеющим языком. Вы поверите лишь своим разведчикам, вот только дождетесь ли их? В отличие от ваших всадников, мои стражи хорошо знают степь и уже много лет служат в дозорах, потому и сумели уйти от погони, захватив пленного. Боюсь, вы своих людей не дождетесь… А через три дня будете истреблены под стенами крепости.
Да, и к слову о моей выгоде, герцог: вы действительно считаете, что в случае успеха наших переговоров и объединения сил я что-то выигрываю? Мне ведь придется впустить войско недавнего врага в замок, впустить без боя. Или боитесь, что мы опоим ваших людей сонным зельем и вырежем спящих, как поступили лехи у Львиных Врат?
Бергарский поиграл желваками под глухой ропот шляхты, в котором, впрочем, в этот раз улавливалась не только ярость, но и смущение.
— Введите пленника, — принял решение герцог, после чего повернулся к панам. — Есть кто-то, кто сталкивался с заурцами и разумеет их язык?
Вперед выдвинулся Ясмень, высокий и грузный шляхтич с благородной сединой в волосах:
— Я разумею и уверен, что отличу мамлека от торха.
Аджей коротко кивнул, после чего негромко распорядился, и в шатер ввели молодого смуглого мужчину в потрепанной одежде восточного покроя, испачканной кровью. Лицо его пробороздил явно свежий сабельный рубец.
Пан Ясмень громко спросил его на неизвестном большинству наречии, прозвучавшем довольно резко в повисшей в шатре тишине. Пленник ответил на том же языке, явно более чисто; ответил дерзко, с вызовом, яростно сверкая глазами.
— Говорит, что тень султаната уже пала на эти земли, предрек их необратимое завоевание и обозвал всех присутствующих псами, чья скорая гибель согреет его в лучшем мире. М-да… Уверен, это заурец.
Молчание прервал Торог:
— Мы можем сколь угодно долго не доверять словам моего названого брата, но всего несколько часов назад он всерьез схватился со мной на саблях, доклад же разведчиков шокировал его на моих глазах. Я уверен, Аджей не лжет, а мы впустую теряем время, столь дорогое сейчас, при скором приближении мамлеков! Между тем их войско точно разметает нас по отдельности, да и вместе… шансов практически никаких.
Но если мы не сумеем их хотя бы задержать, не сумеем дать королю время собрать войско, султанат захватит Рогору, а чего доброго — и горный проход. Благо что Волчьих Врат больше нет, — лицо Торога болезненно исказилось, — а в Львиных стоит лишь слабый гарнизон. Если это случится, султанат получит великолепный, отлично защищенный горами плацдарм для наступления не только на Республику, но и на все срединные земли! Сорок тысяч их воинов, следующих сюда через степь, — лишь передовой отряд, захватят они Рогору, и сюда придет куда больше… И их не сможет остановить вся шляхта Республики вкупе с лучшими кондотьерами фрязей, которых у вас и так нет!
Присутствующие на совете шляхтичи, вмиг поскучнев лицами, начали озадаченно переглядываться: до них наконец дошла истинная опасность вторжения Заурского султаната в Рогору. Один лишь герцог позволил себе тень легкой, одобрительной улыбки.
Торог вновь обернулся к Аджею и рогорцам, держащимся позади него:
— Но для Рогоры такой расклад будет гораздо хуже не только королевской власти, но и вторжения великих торхов Бату! Ибо последние, разорив страну, ушли, обложив наши земли данью. А султанат придет навечно! Наша земля, наш хлеб станут их собственностью, необходимой для кормления армии. И пусть голод истребит хоть половину страны — главное, чтобы зерна хватило их войску!
Все наши женщины станут для них даже не просто добычей с боя, а безликими самками для вынашивания детей. Их детей! Рогорских дев, баб и вдов — всех, кто способен зачать, — будут целенаправленно брать десятки раз, пока они не понесут. И они ведь будут им рожать, пополняя войско мамлеков послушными и свирепыми воинами! А дети их детей никогда и не вспомнят про Рогору, ибо их воспитают верными подданными султаната…
Мужчины, кто не может держать оружие в руках, станут бесправными рабами, прикованными к земле хозяев. А вот кто способен сражаться… тех ждет выбор. Или быстрая смерть под ятаганами, или вступай в азепы, коих первыми бросят в бой. Да, пушечное мясо… Или, коль действительно искусен в бою, иди в корпус ени чиры.
В любом случае придется воевать. И пусть враг будет уже знакомый — естественно, вас бросят против Республики, — но сражаться вы будете под чужим знаменем и за чужую цель, а не за собственную свободу. Так что, брат мой, признаешь ли ты мою власть? Или мы отступаем, а ты в одиночку остаешься сдерживать мамлеков?
Аджей ответил острым, проницательным взглядом. Некоторое время он молчал в абсолютной тишине, и наконец словно нехотя разжал губы:
— Вот мы все говорим, Торог, о помощи армии южного гетмана — но какова она будет? Каков ваш план, в случае если мое войско вольется в ваше?
Неожиданно его поддержал пан Ясмень:
— А действительно как? Если разведка пана Аджея, — кивок в сторону присутствующего на совете Ируга, — не преувеличила численность мамлеков — а мы все знаем, что, когда бежишь, число врагов может и утроиться, то каким образом мы их остановим, пусть и объединив силы? Запремся в крепости — и нас просто блокируют, в конечном счете они заставят нас сдаться бесконечными бомбардировками. Да и то если раньше не ослабеем от голода, ведь продовольствия в замке на такую прорву народа надолго не хватит!
Попробуем уйти — но сколько получится отступать? Если мамлеки будут здесь через два дня, их кавалерия нагонит нас еще до того, как мы достигнем неразоренных земель баронства, даже если выступим прямо сейчас. А пятнадцати тысяч всадников будет вполне достаточно, чтобы блокировать нас до подхода ени чиры. Ну а про баталию лоб в лоб я уж и говорить не буду. У них трехкратное численное превосходство — да нас просто сметут!
Аджей заинтересованно посмотрел на него и ответил:
— Наши разведчики не бегут. Они узнают все, что могут, и только после этого отступают. И если Ируг говорит, что в войске султаната не менее пятнадцати тысяч всадников, из которых не менее пяти — тяжелые сипахи, если он говорит, что у них двадцать пять тысяч пехоты при ста орудиях, из них десять — это стрелки ени чиры… Он говорит правду.
— Я безмерно за вас рад, господин Аджей, — вновь раздался в шатре сухой голос Бергарского, — раз вам служат такие умелые разведчики. Что касается вашего вопроса — вашего и пана Ясменя, то скажу следующее: в крепости должен остаться гарнизон. Да, в крепости останется смешанный гарнизон — я соглашаюсь с доводами великого князя и готов объединить силы с рогорцами… Для защиты Барса необходима минимум тысяча бойцов, а лучше полторы — чтобы сумели хотя бы на день задержать мамлеков. Если так, то большая часть объединенного войска спасется, мы отступим к Лецеку и уже там сядем в осаду, запасшись порохом и провизией. Дальше как повезет. Успеет король с гусарами и шляхтой — хорошо. Нет — так пусть хотя бы займет горный проход.
— Очень интересно, — с издевкой сказал Аджей, — а кто же тогда останется в крепости? Не мне ли и моим людям вы предлагаете мученический венец во имя общего блага? А может, сами? Помнится, у вас богатый опыт успешного сидения в осаде!
Глаза Бергарского гневно блеснули, но, прежде чем он что-либо ответил, Торог спокойно произнес:
— Останусь я. Со мной добровольцы с обеих сторон и равным числом, но не менее полутора тысяч.
— Нет!!! — одновременно воскликнули Аджей и Бергарский, однако Торог жестом остановил их возмущение.
— Я все решил. Только мне подчинятся как стражи, да и прочие воины Рогоры, так и шляхетские хоругви. Конечно, мне пригодилась бы помощь авторитетного, благородного пана…
Пан Ясмень, молодцевато выпятив грудь, подался вперед, оставив позади застывшую в нерешительности шляхту:
— Князь, для меня будет честью вместе с вами принять первый удар врага.
Торог одобрительно кивнул, после чего развернулся к Аджею, собравшемуся было что-то возмущенно воскликнуть:
— Брат, это мой долг перед отцом. Перед его памятью…
В последних словах князя прозвучало столько боли, что проняло всех находящихся в шатре. Зять великого князя сдержался и лишь коротко кивнул, однако его лицо посерело так, будто молодой мужчина разом постарел лет на пять. Возможно, потому, что именно в этот миг груз ответственности за судьбу Рогоры окончательно лег на его плечи.
— Эдрик, ты сам понимаешь, что другой на моем месте не справится. Я знаю Барс как свои пять пальцев, я его строил. Я знаю людей, кто встанет на его защиту, из числа воинов Рогоры. Я имею опыт защиты крепостей и уверен, что продержусь не один день. И даже не два. Именно это время вам сейчас просто жизненно необходимо. И я его дам.
Герцог Бергарский, задумчиво выслушав Торога, коротко кивнул.
— Но, Эдрик… Вспомни наш разговор этим утром… Моя семья должна уцелеть. Ты меня слышишь?
И вновь утвердительный кивок.
— Слово чести, Торог. Я сделаю для них все возможное.
— Быть по сему.

Часть первая
Утро псового лая

Глава 1

Осень 107 г. от восстания мамлеков 

Алпаслан  , баш каракуллукчу   серденгетчи  .
Алпаслан плохо помнил свое детство. Смутные, смазанные картинки убранств внутренних покоев гарема, улыбка матери и ее ласковые, теплые объятия. Но встречи с мамой были не слишком частыми, большую часть времени будущий сотник «рискующих головой» проводил при кухне. В будущем, глядя на казан-и шериф орты, Алпаслан любил шутить, что к судьбе ени чиры его готовили с самого детства.
Впрочем, так оно и было. С того момента, как их продали в гарем, его будущее было предопределено. Впрочем, первые годы, проведенные рядом с мамой, а потом и младшенькой сестренкой Эсиной, были настоящим подарком судьбы… Каких трудов, каких усилий стоила матери борьба за то, чтобы в неволе ее не разлучали с сыном и чтобы господин Беркер-ага купил ее в свой гарем вместе с малышом, — этого не знает никто.
Джемила — будущий муж неслучайно назвал мать Алпаслана звездой, в ее внешности соединились черты восточных и западных народов. Золотые, как перезрелая пшеница, волосы, ярко-зеленые, словно омуты лесного озера, и в то же время чуть раскосые, как у степнячек или заурок, глаза, восточный овал лица… Ни раннее материнство, ни торхское рабство никак на ней не сказались — впрочем, кочевники, захватившие мать Алпаслана, умели ценить такой дорогой товар, как женская красота. Ценить и беречь.
За девственницу с такой внешностью торхи могли бы запросить меру серебра, равную ей по весу. Сквозь их руки прошло множество рабынь, но немногие обладали такой яркой красотой… Они и хотели выкинуть нечто подобное, забрав сына, — но мать Алпаслана в ярости поклялась, что, если ее разлучат с ребенком, она изуродует свое лицо. Торхи поверили. А Беркер-ага с улыбкой выслушал пылкие речи наложницы, впрочем вскоре ставшей женой, и согласился принять ее сына. В те годы он был румели агасы — старшим офицером, отвечавшим за набор мальчиков и юношей в учебный корпус ени чиры. Еще один новобранец, довеском отданный к красавице-наложнице, нисколько его не смутил.
Да, первые годы Алпаслан помнит смутно… Впрочем, тогда он носил иное имя, коим его величала лишь мать, — на кухне, где ребенок проводил большую часть времени, его называли разными обидными прозвищами. «Белая собака» было самым «нежным» из них. Впрочем, такое отношение к мальчугану сохранялось лишь до того момента, пока мама не стала младшей женой Беркера-ага. С появлением маленькой Эсины изменился как статус молодой женщины, так и ее привилегии — и последние полгода жизни в гареме мальчик провел рядом с мамой и сестренкой в женских покоях.
Самое лучшее, самое спокойное и счастливое время в его сознательной жизни…
А в семь лет Беркер-ага отдал его в корпус ени чиры. И тут-то мальчуган узнал, что такое настоящая ненависть, ярость и страх. Пусть на кухне гарема его унижали и обзывали обидными словами, там его, по крайней мере, никто не бил. Легкие подзатыльники (правда, будучи на кухне он их легкими не считал) не в счет. А вот в корпусе…
Сейчас Алпаслан вспоминал это время с легкой ностальгией — ибо он с честью, достойно мужчины прошел все испытания, брошенные ему судьбой. Корпус стал местом, где сырое железо его тела и души было расплавлено и перековано заново — в стремительный и разящий клинок. Вот только чего будущему «льву» стоила эта перековка в те детские годы…
Сегодня Алпаслан умом понимал причину ненависти будущих соратников. Зависть. И хотя бывший раб никогда не думал, что у других могут быть основания ему завидовать, он очень сильно ошибался…
До корпуса Алпаслан никогда не голодал, даже не знал такого понятия — голод. Пусть на кухне его кормили не яствами для гарема, но на миску жирной бобовой похлебки на мясном бульоне, да с изрядным куском пресной лепешки он всегда мог рассчитывать. Перепадало ему и с господского стола, а уж мама всегда запасала сладостей к их встрече. Попав же в корпус и столкнувшись на первых порах с довольно скудным рационом (как ему тогда казалось), мальчишка позволил себе сказать об этом вслух, ну а заодно поведать только-только появившимся товарищам, как питался раньше. Его жестоко избили — и продолжали избивать всякий раз, когда «откормыш» приходил есть.
Учителя в тот момент еще не вмешивались в отношения между будущими ени чиры. Какое-то время мальчишкам лишь давали немного еды из остатков трапезы старших учеников, да предоставили ночлег в старой, полуразвалившейся казарме. Зато учителя ненавязчиво, но очень внимательно следили за тем, как себя проявят юноши, находясь в среде себе подобных, среди равных. Будущие харизматичные лидеры нередко проявляли себя именно в этом бараке.
Но вряд ли кто смог бы разглядеть в забитом до полубессознательного состояния мальчишке будущего командира «рискующих головой». Нет, тогда Алпаслан, еще не получивший своего настоящего имени, подвергался избиениям и унижениям за все совершенные в жизни проступки.
Что за проступки, если не вспоминать о сытом пузе? Ну как же, ведь он провел первые семь лет рядом с мамой, живой мамой, — в то время как большинство будущих ени чиры были сиротами, лишившимися отцов и матерей в самом юном возрасте. Мало кто из них помнил родительскую любовь и ласку.
А еще его мама стала женой румели агасы — человека, в котором многие видели первопричину своих бед. Да, не Беркер-ага оборвал жизни их родных ударами острого ятагана, не он продал их в рабство. Но для юных зверьков, коими являлись будущие ученики корпуса ени чиры, именно румели агасы олицетворял все зло, несомое султанатом, а Алпаслан стал удобным громоотводом их ненависти.
Мальчишку не убили и не покалечили лишь потому, что семилетние дети еще не ожесточились до крайности. Но и без того постоянный голод и побои практически сломили Алпаслана.
Однажды, в бессилии греясь на солнце после очередной порции тумаков вместо похлебки, мальчик вдруг почувствовал чей-то недобрый взгляд, чье-то присутствие. Испуганно распахнув глаза, он увидел над собой замершего Беркера-ага. Благородное, красивое, мужественно-волевое лицо румели агасы исказила гримаса брезгливого презрения. Вдруг он легким движением руки бросил что-то под ноги мальчишке и произнес слова, которые Алпаслан запомнил на всю жизнь:
— Твоя мать просила о тебе позаботиться, и я внял мольбе супруги, хоть и не вижу в ней смысла. Так что послушай мою мудрость, сын лехского пса: ты или станешь ени чиры, или сдохнешь от голода! Третьего не дано. Я уверен, что вскоре тебя не станет, ведь тот, кто не способен защитить себя кулаками, не защитит и клинком! Впрочем, ты можешь попытаться доказать мне обратное, коли хочешь жить…
Беркер-ага ушел, а Алпаслан еще долго разглядывал сокровище, что бросил румели агасы ему под ноги, — маленький кухонный нож.
Нет, Беркер-ага был не прав на его счет: мальчик пытался защитить себя кулаками каждый день. Но его хватало на два-три, а чаще всего на один удар, прежде чем стая голодных и злых сверстников сбивала его с ног и отчаянно мутузила. И все же он защищался. Вот только сил с каждым днем становилось все меньше… Однако ощутив в руке приятную тяжесть маленького ножа, коим он когда-то разделывал лук на кухне, Алпаслан почувствовал в себе целое море силы — и уверенность, что в этот вечер все изменится.
Когда с кухни корпуса принесли едва теплые котлы с остатками ужина, мальчик как ни в чем не бывало двинулся к котлу — впереди всех. За его спиной раздались удивленные, а после издевательские смешки: все ожидали уже порядком приевшегося развлечения — очередного избиения Алпаслана.
Как же тогда билось его сердце… Ни до, ни после будущий сотник «рискующих головой» не испытывал столь сильного волнения. Но именно волнения, а не страха.
Дорогу ему преградил первый из зачинщиков драки, одновременно являющийся и вожаком самой крупной ватаги мальчишек. Довольно высокий и сильный парень, взявший себе имя Каракюрт (черный волк), он со злорадной ухмылкой ждал приближения Алпаслана, демонстративно сложив руки на груди. За что и поплатился.
Никто не ожидал от вечно забитого «откормыша» столь стремительного рывка вперед. Никто не ожидал, что в его руке окажется клинок. Никто не ожидал, что в самом забитом и жалком из них они же и воспитали звериную ненависть, которой не было в них самих…
И когда в руках «откормыша» вдруг смазанной молнией блеснул нож, а через мгновение во все стороны брызнула кровь — под дикий, животной вопль Каракюрта, — они дрогнули. А «откормыш», сам вдруг по-звериному взревев, бросился к следующему обидчику, застывшему соляным столпом за спиной первой жертвы. И вновь резкий, режущий взмах, и вновь крик боли… Правда, второй парень отделался лишь порезом поднятой для защиты руки, но именно он побежал, открыв Алпаслану дорогу к котлу. А остальные по-прежнему с ужасом смотрели, как Каракюрт пытается зажать руками глазницы и остановить бьющую из них кровь… «Откормыш» же, разогнав своих извечных обидчиков, спокойно подошел к котлу и принялся есть. Впрочем, нет, уже не «откормыш» — именно в тот вечер он принял новое имя, коим его в дальнейшем именовали сверстники и с коим его приняли в корпусе — Алпаслан, храбрый лев.
В один миг превратившись из забитой жертвы в самого опасного хищника стаи, Алпаслан и позже, во время занятий в корпусе или службы в орте, старался во всем быть первым и лучшим. Ему не очень давались чтение, счет, каллиграфия — и мальчик оставался после занятий, умоляя учителей уделить ему еще хоть чуть-чуть времени. Он очень старался и где не мог понять сразу — вновь и вновь возвращался к истоку проблемы, вновь и вновь заставляя себя выводить вязь или ломать голову над счетом.
Алпаслан был твердо убежден, что станет отличным фехтовальщиком, — и действительно владение что саблей, что ятаганом, что кончаром давалось ему сравнительно легко. Но мальчику, а позже юноше и мужчине всегда было мало этих занятий, и он вновь и вновь брал в руки клинки, рисуя в воздухе сложные узоры защиты или атаки. Когда же казалось, что правая рука выучила каждое движение, каждый удар и взмах, Алпаслан брал клинок в левую. И заново учился, казалось бы, уже привычным движениям…
Стрельба, верховая езда, борьба, науки — так или иначе, но в корпусе юноша был лучшим во всем, неслучайно его одного из немногих отправили в орту ени чиры в качестве зембилджи, помощника офицера.
Здесь же, в корпусе, Алпаслан проникся духом воинского братства, товарищества и взаимовыручки, что царит среди ени чиры. Что бы ни было в прошлом, какие бы обиды и даже раны ни нанесли друг другу будущие гвардейцы перед приемом в корпус — здесь они стали даже не соратниками, нет. Здесь они стали братьями… семьей. Да и как не стать, если ты с одними и теми же людьми ложишься спать и просыпаешься в одной казарме на протяжении нескольких лет? Если на четверых делишь единственный припрятанный сухарь? Если вместе с парнями из десятка разделяешь радость победы или горечь поражения на ежегодных учениях? Если именно твой сосед по койке своей же запасной рубахой перетягивал тебе рану на ноге, им же нанесенную тупой саблей, — а через месяц уже ты жертвуешь свою, прорубив его блок ятаганом и зацепив плечо? В корпусе никогда не воровали — за это провинившегося имели право бить смертным боем, в корпусе никогда друг друга не обманывали. И каждый в десятке был готов запросто умереть друг за друга — ибо, прожив и проучившись столько лет вместе, встречая любые трудности спина к спине, будущие ени чиры действительно становились братьями. А испытания перед приемом в корпус никто не вспоминал, даже Алпаслан. С этим периодом у него связаны уже другие воспоминания — как, смеясь, они с братьями оставляли в тарелках половину ужина во время набора будущих ени чиры, отчаянно голодающих в разваленной казарме… Еще одна добрая — действительно добрая традиция корпуса. Ведь мальчишки еще не стали частью их большой семьи, а старшие уже проявляют заботу, делятся куском хлеба. По истечении же обучения в корпусе, став полноправными ени чиры, братья зачастую расставались навсегда — десятки дробили на сотни, мешали друг с другом и отправляли в гарнизоны по всему султанату. А на месте притершуюся сотню вновь дробили по десяткам… И в этом тоже был смысл — ибо молодой воин должен принимать как семью не только свой десяток, но и всю гвардию целиком. Так оно и было — в ортах их ждали точно такие же братья, прошедшие в свое время корпус, и они признавали пополнение частью своей семьи, частью боевого братства.
Свой первый бой Алпаслан принял на земле, именуемой в срединных землях Гиштанией. И он же чуть не стал для него последним — орта юноши оказалась на острие прорыва фряжских наемников-пикинеров. Тогда ощетинившийся кулак баталии протаранил строй ополченцев-азепов, словно матерый вепрь свору молодых псов, и бросился вперед, к жидкой цепи стрелков ени чиры. Юноша поймал пулю в правое плечо — в пятой и шестой шеренгах баталии двигались аркебузуры, — но не покинул строй. Присыпав ранку порохом, он, яростно сжав зубы, воспламенил его и остановил кровь. А после продолжил стрелять и перезаряжать, стрелять и перезаряжать, словно бездушный механизм, — пока фрязи не приблизились к ени чиры на удар копья.
Вооруженные лишь легкими ятаганами и саблями, заурцы были неспособны противостоять таранному удару пикинеров. Но орта не получила приказа отступать — и стрелки встретили атаку врага легкими клинками. Алпаслан был одним из немногих, кто выжил, и до последнего рубил ятаганом нацеленные в него копейные острия пик.
Полководец мамлеков, однако, свое дело знал. Он не дал приказ гвардии отступать лишь потому, что уже нацелил во фланг баталии тяжелую конницу сипахов, и ему не хватало немного времени для маневра. И пять шеренг ени чиры, практически целиком погибшие всего за пару-тройку минут ближнего боя, это самое время и подарили… Сипахи таранным клином ворвались в ряды не успевшей перестроиться баталии, довершив разгром окруженного войска гиштанцев.
Следующий свой бой Алпаслан принял уже в качестве младшего офицера, баш эски, — высокая честь в двадцать лет получить звание «начальника ветеранов»! Но личное мужество, проявленное в схватке с гиштанцами, открыло перед юношей казавшиеся ранее наглухо закрытыми двери. Впрочем, и испытание ему выпало далеко не самое легкое…
Султанат давно имел не только сильную армию, но и могучий флот. Однако в срединном море еще до восстания мамлеков существовали сильные пиратские базы. Поначалу предводители морских разбойников приняли власть султаната, впустили в свои города гарнизоны ени чиры и безропотно отдавали треть добычи. Но жадность и гордыня затмили их рассудок: четыре года назад в условленное время пираты напали на спящие гарнизоны, вырезав ени чиры под корень. После чего разбойники обрушили внезапный удар на базу флота в западной части моря, где и пожгли корабли заурцев прямо на приколе.
Султан Селим в ярости пообещал извести пиратское племя под корень — и обещание сдержал: за два года все крепости, порты и городки морских разбойников, во множестве расплодившихся на островах, были уничтожены, а население поголовно истреблено.
Алпаслан благодарил судьбу, что не участвовал во взятии городов — ибо не был уверен, что сумеет поднять клинок на беременную женщину или ребенка, даже по приказу. Он всерьез боялся, что ослушается командира, — а ведь это было неслыханно! Но даже если нет, то, совершив «воздаяние султана», он точно потерял бы часть себя… И потому очередная боевая задача — штурм Карраджа, неприступной крепости, последнего оплота уцелевших пиратов, — была принята им как благословение.
Впрочем, Алпаслан рано радовался — выжившие разбойники все, как один, являлись лихими рубаками, которым было нечего терять. И дрались они с мужеством пустынных львов, не прося пощады и не даруя ее…
Султан бросил на штурм ютившейся на крохотном островке крепости гвардию — и три орты ени чиры поголовно полегли под стенами Карраджа, а еще две остались в развалинах замка. Да… Схватки с пиратами превосходили любые нормы жестокости и ожесточения — сломав клинки, разбойники рубились тесаками, резались кинжалами и ножами, дотягивались до своих убийц зубами в последней попытке порвать горло — и ведь бывало… В сотне Алпаслана в строю не осталось ни одного солдата, сам он был трижды ранен — и только непревзойденное владение клинками сохранило ему жизнь. Впрочем, падение Карраджа Алпаслан так и не увидел — его в числе немногих уцелевших раненых вывезли на материк.
И вот теперь очередная кампания, едва ли не самая серьезная в воинской судьбе Алпаслана. Впрочем, его путь освещала счастливая звезда — он выжил в самых горячих схватках последнего десятилетия, приобретя репутацию непревзойденного бойца и счастливейшего везунчика. И звание баш каракуллукчу у серденгетчи — сотника лучших ени чиры, добровольцев из ударной сотни «рискующих головой».
Султанат совершил стремительный бросок на север — местные княжества и королевства ослабили друг друга в междоусобной войне, и одно из них, так называемая Рогора, стало легкой добычей. В будущем, при удачном ходе кампании (а разве может быть иначе?) она станет крепким тылом для развития наступления в центр срединных земель. И разве будущие битвы не могут толкнуть Алпаслана вперед, подняв его на совсем недостижимые высоты — например, в ранг командира орты, чорваджи-баши? А там, кто знает, может, удастся стать и новым румели агасы? В конце концов, Беркер-ага когда-то стал им — а сейчас он стамбу агасы, командир всего корпуса ени чиры! И явно благоволит сыну своей старшей (да-да, уже старшей!) жены. Алпаслан иногда даже допускает мысль о том, что его стремительный взлет отчасти обеспечен влиянием могущественного «родственника»… Впрочем, не стоит об этом думать. Ибо пока сотник «рискующих головой» верит в то, что всего добился своей храбростью и клинком, так оно и будет в глазах других. А сомнения — вон их!
И все же покровительственное отношение Беркера-ага, удостоившего его личной, пусть и мимолетной встречи, дорого стоит! Стамбу агасы позволил Алпаслану даже повидаться с матерью перед самой отправкой на север — да это же практически признание его частью семьи!
Вот только встреча с матерью, пусть и радостная, была омрачена и горечью, и смутной тревогой. Ведь мать не смогла не напомнить ему, откуда он родом, и впервые открыла Алпаслану имя его настоящего, пусть и давно забытого отца.
Что же, сын понял свою мать — судьба нередко зло шутит над людьми, а на войне случается всякое. Может, доведется скрестить сабли и с родным отцом… Нет, Алпаслан не верил в подобную возможность, но именно благодаря этому разговору сотник серденгетчи вспомнил и свое имя, данное при рождении, — имя старательно забытое, имя, с которым он стал рабом. Имя, что он проклял и на долгие годы предал забвению…

Глава 2

Осень 760 г. от основания Белой Кии 
Крепость степной стражи Барс 

Великий князь Торог Корг.  
Наблюдая со смотровой вышки за разворачивающимися перед крепостью частями штурмующих, я невольно начинаю уважать мамлеков. Ни лехи, ни тем более торхи не могли похвастаться столь совершенной организацией войска, и никогда еще мои противники не готовились к бою столь тщательно.
К примеру, целых полдня заурцы потратили на возведение батарей тяжелой дальнобойной артиллерии. Пока они, правда, молчат — видимо, вражеский командующий предпочитает экономить порох и ядра в условиях отрыва от тыловых баз. Но я уверен, что, как только заговорит наша артиллерия, они тут же постараются ее заткнуть.
А на порядки двинувшихся на штурм воинов смотреть любо-дорого: первые шеренги азепов прикрыты огромными, сбитыми по фронту деревянными щитами в ширину колонны и высотой в два человеческих роста. С внешней стороны на щиты навязано множество мешков с землей — вполне надежная защита против залпа огнестрелов. Конечно, задние ряды заурцев находятся в досягаемости нашего огня, но последние подняли над головой фашины и лестницы — какая-никакая, а защита.
Батареи дальнобойных орудий заурцы возвели вне пределов досягаемости моих пушек, даже с учетом стрельбы со стен. Но мамлеки бросили на штурм не только азепов, но и двинули вперед в качестве прикрытия стрелков ени чиры, а также некоторое количество средних орудий, распределенных поштучно между ровными колоннами штурмующих. Вот с ними, если повезет, мы еще потягаемся…

— Сколько орудий в крепости? — Бергарский внимательно смотрит в глаза Аджею, ему же адресует вопрос.
— Ни одного.
Оставшись вчетвером с паном Ясменем, мы уже более спокойно приступили к обсуждению плана будущей битвы, оставив позади один из самых сложных и острых вопросов — признание моим названым братом протектората Республики и его подчинение Бергарскому. Аджей наконец-то согласился. И вот сейчас его спокойный ответ повергает герцога в состояние… легкого изумления, назовем это так.
— Ты!.. Как хоть… Подожди. А что насчет земляных орудий?
— Бергарский, — Аджей устало смотрит в глаза бывшему заклятому врагу, — да у нас пороха было на три залпа из огнестрелов и один из самопалов. Нам не то что земляные пушки зарядить было нечем, мы даже гранатами не запаслись. Нечем, понимаешь, нечем их было снаряжать!
В отсутствие представителей сановной шляхты (только самые родовитые дворяне присутствовали на предшествующем совете) Эдрик ведет себя гораздо свободней — и потому сейчас он не удержался от восхищенно-гневного возгласа:
— Надул!!! Обставил старика, мальчишка! Эх, знать бы мне об этом с утра…
— И ровно два дня ты бы наслаждался победой, Эдрик. А после мамлеки взяли бы вас тепленькими прямо в разбитой крепости, — не удержавшись, вступил я в обсуждение.
— Чего гадать, было так, было этак? Без пушек и полдня не продержимся! Сколько орудий нам оставишь, герцог?! — Раздраженный, рокочущий голос пана Ясменя прервал не успевший толком зародиться спор и вернул разговор в нужное русло.
Но гетман юга лишь развел руками:
— У меня всего пятнадцать легких и средних орудий. Сколько бы я ни отдал, защитникам будет мало, а мы у Лецека без пушек даже мяу сказать не успеем.
— А про нас ты, значит, и не подумал, вельможный пан?!
— Да я…
— Герцог! — Громкий оклик Аджея прервал начавших браниться лехов. — Сколько бомбических ядер ты сможешь выделить? Это с условием того, что всех мастеровых я тут же отправляю в Лецек с приказом лить ядра, готовить бомбы и заготавливать сколько можно пороха?
Бросив на меня взгляд, зять тут же поправился:
— В смысле Торог отправит, а я подкреплю его письменный указ своей личной печатью.
— Бомбических ядер? Ну… — Гетман задумался. — Думаю, возок смогу выделить. Но зачем они вам без орудий?
— Затем, дорогой герцог, что после разгрома орды торхов я направил в Барс лучших мастеров-литейщиков — возрождать литье орудий в крепости. Однако к моменту нашего прибытия в замок — после разгрома у Львиных Врат — еще ни одна пушка не была готова: мастерам банально не хватило рабочих рук умельцев-подмастерий, оборудования и, самое главное, сырья. Тогда-то литейщики и предложили мне высверлить орудийные жерла в дубовых стволах, а после обить их железными прутьями для крепости. Деревянные пушки изготавливаются чуть ли не за ночь и гарантированно выдерживают несколько выстрелов, особенно не самыми большими снарядами. Я-то отказался из-за отсутствия пороха, но ведь дубовое сырье в крепости есть, остались еще и мастера. Под калибр ваших средних орудий можно будет высверлить штук восемь — десять стволов прямо за эту ночь.

За колоннами первой линии ополчения ровными рядами маршируют ени чиры, сохраняя четкое равнение. Пока они держатся на незначительной дистанции от азепов, но уже начали замедляться. Я уверен, что остановятся они на предельной для стрельбы своих огнестрелов дистанции. Вообще-то качество оружия у нас примерно одинаковое, так что, ведя огонь со стен, мы будем иметь преимущество — и именно поэтому мамлеки прикрывают своих стрелков полевой артиллерией. Пушкари будут изо всех сил мешать нам стрелять прицельно, слитными залпами…
Глубина строя ени чиры — пять шеренг. Что же, стандартное построение для ведения непрерывного огня: первая шеренга стреляет, вторая готовится делать выстрел, третья, четвертая и пятая находятся на разной стадии зарядки огнестрелов. После того как первый ряд дает слитный залп, его стрелки бегут назад сквозь четкие разрывы в строю и становятся пятой шеренгой, а вторая выходит вперед и становится первой… Для сравнения: у меня на стене всего один ряд стрелков.
На незначительном удалении, за разрывами в строю ени чиры друг за другом следуют еще по три колонны азепов! Ну что же, все правильно: когда первая линия пехоты освободит пространство у штурмовых лестниц, атака свежих сил однозначно переломит ход боя — конечно, если она вообще потребуется. А до поры до времени резерв будет находиться вне зоны досягаемости нашего огня… Да, видно, командир мамлеков приготовил к штурму ни много ни мало, а всю целиком пехоту азепов. С козырей заходит, зараза, твердо рассчитывает взять крепость одним ударом… Но и у меня заготовлены какие-никакие сюрпризы.

— Нет, возводить полевые укрепления перед крепостью я считаю неразумным. У нас нет тяжелой артиллерии на стенах, чтобы ее огнем поддержать оборону редутов, да и людей слишком мало.
— И сколько тогда простоят деревянные стены, если вы позволите мамлекам развернуть осадные орудия на дистанции эффективного огня?
— Герцог, и вы, и Аджей, — я кивнул в сторону зятя, — недооценили защищенность Барса. Мы возводили крепость как самую сильную во всей Рогоре, предполагая, что в будущем она может подвергнуться штурму с применением артиллерии. Идею украли у ругов — ведь их деревянные укрепления вы берете так же долго и той же кровью, что и каменные? Так вот, мы заполнили пространство между двумя деревянными стенками камнями и землей, плотно их утрамбовав. А сейчас южную стену еще и кирпичом облицевали… Так что, разбив внешнее дерево, артиллеристы мамлеков далеко еще не обрушат стены, им потребуется не менее двух дней бомбардировки, чтобы их уничтожить. Но и после на месте стен окажется еще довольно высокая насыпь — по крайней мере, не ниже редутов… Скажите, герцог, а сколько пороха вы можете нам оставить?
Бергарский задумчиво пожал плечами:
— Если в Лецеке успеют наладить производство, то не менее половины запасов. Хочешь зарыть в основание вала земляные пушки?
— Как вы проницательны, Эдрик…

Эх, жаль, что у нас в свое время не было мастеров ругов, возводящих из дерева рубленые стены — прясла. В последних есть нижние коридоры и бойницы для подошвенного боя, среднего боя и открытый участок за парапетом, сверху укрытый козырьком от стрел, для верхнего боя. Мои же стрелки вынуждены ютиться только за парапетом — ну за исключением гарнизонов башен. Но и те пока молчат, ждут сигнала. Впрочем, первая шеренга ени чиры уже поравнялась с отметинами в поле…
— Огонь!!!
Вой рожков — и шеренга стрельцов поднимается над парапетом. Мгновение — и со стены бьет две сотни выстрелов, напрочь выкашивая первый ряд ени чиры! И тут же им отвечает залп картечи с поля…
— Артиллеристам! Свободный огонь по пушкам врага!
Сигнальщики подали заранее обговоренный сигнал — и между зубцами башен показались толстые стволы деревянных орудий. Конечно, удобнее было бы разместить их внутри кирпично-каменных укреплений, но из-за чрезмерной толщины (а как иначе-то? Дерево же, не железо) пушки не удалось протолкнуть в орудийные бойницы.
Башни огрызнулись огнем — и облачка разрывов поднялись рядом с полевой артиллерией врага. Да, артиллеристы у меня аховые, большую часть мастеровых, худо-бедно понимающих, как вести огонь из орудий, я отправил в Лецек. Прислугу набрали из наиболее смышленых стрелков, коим на пальцах показали, как вести огонь. А учитывая, что запаса деревянного ствола хватит едва ли на десяток выстрелов, я позволил сделать лишь по одному пробному на каждый расчет.
Так вот, сейчас не попал никто. Ни одно из бомбических ядер не ударило в бронзу вражеских стволов, ни одно не взорвалось посреди снующей вокруг пушек прислуги. Хорошо хоть бомбы при подрыве дают кучу осколков, да начинка из свинцовых пуль разлетается во все стороны — хотя бы частично расчеты мы все-таки повыбили.
Удар!!!
Мощный толчок, а через мгновение еще один сотрясли ближнюю башню, да так, что даже у меня под ногами (в донжоне!) ощутимо вздрогнула кирпичная кладка. Одно ядро тяжелой кулеврины ударило в основание верхней площадки, расколов кирпичный зубец ровно под стыком. Во все стороны брызнули вывороченные попаданием кирпичи, а тяжеленную пушку швырнуло вверх. Вылетев во внутренний двор, она с оглушительным треском раскололась… На фоне удивительного полета орудия падение поломанных фигурок, в которых скорее угадывалось что-то человеческое, не так и сильно бросилось в глаза.
Второе ядро ударило чуть ниже, в плотную кладку, не причинив башне существенного вреда, впрочем, в месте попадания осталась зиять глубокая выбоина.
— Спускайте пушки! Спускайте пушки во двор!!!
Вторя моему крику, заиграли сигнальные рожки. И одновременно с ними вся крепость вздрогнула, принимая на себя удары десятков огромных ядер. Да, кажется, я недооценил мощь осадной артиллерии мамлеков…
Потери стрелков от картечи заурцев не сказать, что очень большие, но и уж точно не маленькие — два десятка убитых и покалеченных, еще десяток раненых пришлось спустить вниз. Правда, наш залп, что стрельцы дали вне досягаемости ответного огня ени чиры, выбил не менее полутора сотен гвардейцев султаната.
Досталось и артиллеристам противника. Что же, теперь мои воины спрятались за парапетом, терпеливо ожидая следующего этапа схватки.
А вот укрытые щитами азепов поравнялись с заметными лишь со стен отметками.
— Подрывай!
И вновь оговоренный сигнал, ему вторит чудовищный грохот с внешней стороны укреплений. Под подошвой вала, на коем стоит стена, взорвалось с десяток земляных орудий, заложенный заряд пороха с чудовищной силой швырнул каменную дробь в лицо врага. В одно мгновение половина штурмовых щитов азепов оказались расколоты, а брызнувшая из них деревянная щепа стала рвать людскую плоть. Камень и дерево в считаные секунды выкосили не менее трети атакующих…
— Вразнобой по ени чиры! Бей!!!
Сигнал — и, аккуратно высовываясь меж защитных зубцов, стрельцы торопливо разряжают огнестрелы в сторону «новой пехоты». Пять шеренг, пусть и разреженные по фронту, — сложно промахнуться.
Противник, уже подобравшийся на дистанцию эффективного огня, отвечает слитным залпом. А потом еще одним и еще… Есть первые погибшие и раненые среди стрельцов, но их немного: кусок горячего свинца достается или самым невезучим, или самым азартным, слишком долго целящимся в сторону врага. В основном же моих воинов неплохо прикрывают массивные деревянные плахи парапета и столь же толстые зубцы. А вот у построенных в чистом поле ени чиры никаких укрытий нет — и выбывшие из строя в их рядах появляются чуть ли не после каждого второго выстрела.
Но в целом моя задумка себя не оправдала: я надеялся, что после подрыва земляных орудий азепы бросятся бежать, смешав порядки ени чиры, а до того мои стрелки хорошенько так проредят их число. Но, оклемавшись после взрыва, заурцы лишь дико закричали и бросились вперед, ко рву. Первая вязанка фашин уже упала на дно… Эх, недаром они полвостока завоевали!
— Пан Кричич, пора!

Пан Ежи Кричич, поручик уланской сотни южного гетманства, командир первой хоругви добровольцев.  
За спиной раздается приглушенный топот десятков сапог — в подавляющем числе в первую хоругвь зачисляли шляхтичей и их слуг. Причем среди моих подчиненных есть более родовитые и уважаемые паны, чем я, но при назначении командира хоругви пан Ясмень уперся как бык (это он умеет!) и именно меня поставил старшим. «Изрядной храбрости и разумения молодой человек. Лучшего командира на сотню не найти!» — таким образом полковник (и мой бывший командир) охарактеризовал свой выбор.
Что же, теперь пришла пора оправдать доверие пана Ясменя… Впрочем, старшие над десятками поставлены, цель — до последнего защищать стену — ясна как день, и особых командирских навыков не требует. Скорее уж фехтовальных — но этого мне уж точно не занимать!
Резво взбегаем по узкой лестнице внутри башни. Не знаю, правильно это или нет, но выход на прясло возможен только здесь. И вход тоже — так что, заняв стену, противник будет вынужден выбивать массивные дубовые двери под убийственным огнем из каменных бойниц… Не так и глупо.
Пан Ясмень по обоюдному согласию с князем оставил в крепости лишь две хоругви, по сотне бойцов в каждой. Но если вторая защищает северную стену и ворота, находясь, по сути, в долгосрочном резерве, моих людей пан Торог решил использовать для защиты южной стены. А чтобы мы не несли лишних потерь от обстрела, он распорядился до поры до времени отвести хоругвь к воротам. Но вот пора и настала…
Впереди ослепляющим дневным светом замаячил выход на стену.
— Руби!!!
Выскочив вперед, обрушиваю удар чекана на стальной шлем приподнявшегося над парапетом заурца. Узкий клевец с тыльной стороны топорища прошивает тонкую сталь защиты, вонзившись в череп.
Первый.
Вырвав окровавленный шип из головы врага, перехватываю рукоять — и легким кистевым движением (с шагом вперед левой и переносом веса тела) отправляю топор в спину рубящегося со стрельцом азепа. Топор с хрустом вонзается в плоть, прорубив кожаный панцирь.
Второй.
Выстрел сзади обдал жаром, что-то горячее вжикнуло справа: поднявшийся по лестнице заурец, уже успевший занести кончар для укола, сбит метким выстрелом пана Енджика. Кивком благодарю его за спасенную жизнь и тут же выхватываю шпагу: над парапетом показалась рука очередного азепа, легшая на перекладину лестницы. Удар — и отрубленная кисть, брызнув на меня кровью, падает под ноги. Снизу раздается крик боли, тут же переросший в вопль ужаса — и практически сразу оборвавшийся где-то внизу.
Третий.
Соратники обтекают меня, заполняя стену и вступая в скоротечные схватки с уже поднявшимся врагом. Командовать ими бессмысленно — бой в одно мгновение разбивается на множество мелких схваток.
Быстро пробежав вперед, вырываю чекан из спины заурца — топором-то рубить значительно легче, чем шпагой, — и возвращаюсь назад, к лестнице.
Одного взгляда вниз, под подошву стены, достаточно, чтобы понять — лестницы от прясла не оттолкнуть. Когда их только приставляли, был шанс помешать рогатками, но сейчас их установили прямо со дна рва, и у нас просто нет рогаток нужной длины. Неплохо было бы скатить вниз бревно покрупнее — оно бы и штурмующих смело, и лестницу наверняка бы сломало, — да вот нет бревна! Крепость стоит в степи, здесь древесина встречается крайне редко, а заготовленный заранее дуб забрали на орудия. Толку-то от них… Нет даже камня, чтобы сбросить вниз, все пошло на начинку земляных пушек.
Между тем над парапетом появляется еще один заурец. И довольно эффектно — разом выпрямившись, будто прыгнув наверх. В руке зажат длинноствольный самопал. С двух шагов не промахнешься, но азеп слишком спешит выстрелить, а я рывком прыгаю вправо, одновременно метнув чекан. Не целился и не попал — но промахнулся и противник, пуля ударила в деревянную плаху левее.
Враг спрыгивает на узкую площадку, с обеих сторон огороженную высоким, по грудь, частоколом. В его руках сверкнул ятаган, а за спиной показался столь же проворный азеп… К последнему от башни спешит кто-то из моей сотни, я же, выхватив из ножен парные клинки, мягко шагаю навстречу заурцу.
Яростно взревев, враг рубит наотмашь — ныряю под ятаган, одновременно уколов навстречу. Однако противник легким прыжком уходит влево и тут же с силой рубит сверху, вложив в удар вес тела. Успеваю подставить под ятаган плоскость кинжала, одновременно направляя его от себя, как бы стряхивая вражеский клинок. Получается плохо, кинжал не то что не парирует, он даже направление атаки изменить не может, лишь на вершок отклонив удар ятагана. Но мне хватает и этого — с отшагом правой назад, по диагонали разворачиваюсь к противнику, одновременно подняв шпагу к голове — позиция для атаки. Стремительно колю сверху вниз, но азеп тяжелым ударом от себя сбивает шпагу и тут же обратным кистевым движением рубит навстречу, целя в горло. Лишь скорость и отменная реакция позволяют мне избежать смерти, отклонившись назад.
Укол — и расширяющийся к острию клинок ятагана с хрустом входит в стык ребер и живота. В глазах мгновенно мутнеет, и тут же становится нечем дышать, из открытого рта вместе со сгустком крови вырывается лишь глухой хрип.
Недолгое падение — и спина упирается в надежные, толстые плахи частокола. Но прежде чем сознание окончательно погасло, я успеваю с мрачной усмешкой произнести про себя: «Четвертый». Азеп, насквозь прошитый шпагой, лежит напротив, с торчащим из груди клинком.
Моим клинком.

Великий князь Торог Корг.  
Бой на прясле переходит в резню — с обзорной площадки донжона открывается прекрасный вид на происходящее.
Первые две волны атакующих отбили стрельцы, хотя для этого им пришлось отложить огнестрелы и взять в руки клинки. Затем их начали теснить, но тут на стену поднялась первая хоругвь добровольцев — как и во второй, в ней преобладают лучшие рубаки лехов. В считаные минуты союзники очистили прясло от заурцев — но азепы, словно «бессмертные» из древних легенд Востока, продолжают остервенело карабкаться по лестницам. Первая линия штурмующих колонн практически истреблена — но следом уже двинулась вторая.
— Они нас просто числом задавят…
Ируг произнес это тихо, но я услышал. Впрочем, я полностью согласен с сотником разведчиков — они задавят нас числом. Если только мы не сломаем лестницы…
— Ируг! Бери с собой десяток латников и поспеши на стену. В башнях остался небольшой запас бомбических ядер к пушкам — те же гранаты, только большего размера и мощи. Зажигайте запалы, дайте чуть прогореть — чтобы заурцы не успели их вытащить, и старайтесь бросать под лестницы. В степи с деревом туго, а те, что есть, заурцы сделали из собственных запасов. Сломаем их — отсрочим штурм как минимум на несколько дней!
— Есть!
Сотник будто растворился в воздухе — настолько быстро бросился вниз выполнять приказ. Жаль только, что я раньше не додумался так сделать — все же мы рассчитывали, что огонь нашей артиллерии будет более эффективен. Хотя мы и так подвыбили их пушкарей — ценных специалистов, не чета ополченцам и даже стрелкам ени чиры.
Но как же метко бьют их дальнобойные пушки! Первым же залпом накрыли одну из башен! Хорошо хоть, что после пары минут плотного обстрела — как только мы спустили свои деревянные орудия — мамлеки замолчали. Как я и предполагал, экономят порох.
— Орудия на вал! И шевелитесь уже быстрее!!!

Ируг, сотник разведчиков стражи, доброволец.  
Перед выходом на прясло я на пару секунд замер. Не хочется это признавать, но при виде открывшейся картины меня на мгновение парализовало от ужаса — вся площадка за парапетом завалена трупами и отсеченными конечностями. И выглядит это действительно жутко.
С ног до головы забрызганные кровью лехи столпились у лестниц. Несмотря на частую и точную стрельбу ени чиры — сейчас они бьют не залпами, а одиночными, тщательно целясь, — шляхтичи с отчаянной яростью продолжают рубить руки и головы поднимающихся заурцев. Но меткие выстрелы врага то тут, то там выбивают смельчаков, уже занесших свое оружие для удара, и везунчик азеп успевает вскочить на стену. Он бьется с отчаянной решимостью обреченного, погибает в первые же секунды — но короткая схватка дает время его товарищам подняться, и за спиной павшего оказывается по два азепа, а за спиной двух — уже четыре.
Небольшие группы врага истребляются с особой свирепостью, сдерживать их напор помогают ближние к месту схватки стрельцы. Но большинство их засели за зубцами и перезаряжаются — чтобы, закрыв наконец набитую порохом крышку полки, на мгновение высунуться и разрядить огнестрел по скопившимся внизу азепам. Или в сторону ени чиры. Правда, последние уже сломали строй и рассредоточились по полю, перестав быть такими уж удобными мишенями.
Все это я успеваю отметить за несколько ударов сердца. Придя в себя, коротко командую:
— По одному «гренадеру» и бойцу с факелом на лестницу. Помните — нужно выждать две секунды после поджога, а метать на третьей! Иначе запал не прогорит, и трубку вытащат из ядра!
Воины отвечают согласным гулом.
— Вперед!
Я добегаю до крайней из приставленных лестниц, пятой по счету на этом участке стены. За спиной — во рву — уже раздалось два глухих взрыва, которым вторит жуткий вой раненых и покалеченных. Но рухнула только одна лестница.
— Еще! Еще взрывайте!!!
Услышали они мой бешеный крик или нет — шум битвы все перекрывает, — но надеюсь, что догадаются. Так, все, остановка: впереди с поднявшимися на стену азепами отчаянно рубится тройка лехов. Заурцев уже четверо — а нет, трое: замыкающий упал, получив в спину кусок горячего свинца. Судя по пороховой вспышке, стреляли из ближней башни.
Резво сбрасываю со спины мешок с пятью ядрами — больше не вошло. Так же резво распутываю завязки с горла и достаю первую бомбу.
— Зажигай!
Незнакомый мне боец (в добровольцы шли стражи из всех сотен) молча протягивает факел левой рукой. Правой же он нацеливает самопал под срез парапета и через мгновение разряжает его в голову показавшегося азепа. Последнего сбрасывает вниз…
Запальный фитиль, утопленный в деревянную трубку, весело зашипел. Спина мгновенно становится мокрой — еще ни разу мне не приходилось сжимать в руках бомбу с горящим запалом и ждать… Отчего-то кажется, что рванет она именно в руках.
— Раз, два…
На «три» что есть силы швыряю ядро через парапет — от лестницы нас уже оттеснили; мой боец выронил факел и, вырвав саблю из ножен, в паре с уцелевшим лехом отчаянно рубится с наседающими заурцами. На площадке их уже пятеро…
Взрыв!!!
Ядро бабахнуло внизу неожиданно громко — и, судя по крикам боли, заурцам досталось знатно. Вот только лестница как стояла, так и стоит.
— Потесните их! Хоть на пару секунд!!!
Трясущимися от напряжения руками хватаю второе ядро и поджигаю запал. Уже без счета высовываюсь за ближний зубец — парни, отчаянно заработав клинками, отыграли мне пару шагов — и, высунувшись по пояс, швыряю бомбу под основание лестницы.
Есть! Рывком отпрянув, судорожно хватаю воздух ртом — я был прекрасной мишенью и осознавал это. Но пронесло…
Взрыв!!!
На этот раз бабахнуло чуть тише, скорее, гулко, а следом раздался оглушительный треск. На мгновение показавшийся над парапетом азеп отчаянно взмахнул руками, словно ища опоры, и рухнул вниз, вместе с остатками лестницы.
Уцелевшие азепы в ярости усилили нажим. В воздух взлетела отрубленная голова леха — его шпага застряла в пронзенном мгновением раньше заурце. Еще один сбил наземь моего соратника: враг успел нырнуть под размашистый сабельный удар и коротко уколоть ятаганом.
Бойницу башни вновь заволокло дымным облачком — пал замыкающий группу азеп — и еще одним. Приподнявшийся над телом поверженного стража заурец, сжимающий в руке кривой, окровавленный кинжал, повалился на живот, а двое уцелевших бросились на меня.
Сабля с легкими шипением покидает ножны, тут же встречая блоком рубящий удар ятагана, одновременно разряжаю самопал в лицо подскочившего слева азепа.
Еще повоюем!

Великий князь Торог Корг.  
Кажется, моя идея сработала. Уже шесть из десяти приставленных к южной стене лестниц рухнуло вниз, отчаянная рубка идет у оставшихся — но я уверен, Ируг справится с задачей. Я помню его еще десятником по службе в Степном Волке — крепкий рубака и командир толковый, не зря Аджей двинул его наверх.
— Пан князь! Пан Торог!!!
— Что?!
Развернувшись к запыхавшемуся гонцу-леху, по одному его взгляду понимаю, что случилось непоправимое:
— Ени чиры прорвались за вал. Пан Ясмень просит вашей помощи…

Алпаслан, баш каракуллукчу серденгетчи.  
А эти рогорцы (или лехи?!) оказались хваткими парнями, с сюрпризом!
Первая линия азепов целиком полегла под картечными залпами четырех громоздких деревянных пушек и дружным огнем четырех сотен стрелков. Наши воины остались лежать во рву и у подошвы вала, пытаясь прорубиться сквозь излюбленные гиштанцами деревянные укрепления — рогатки. Лишь немногие добрались до гребня, чтобы вскоре погибнуть под клинками врага.
Не завидую я и братьям из линейных сотен ени чиры: прежде чем топчу сбили деревянных монстров с вала, несколько бомб взорвалось прямо посреди их порядков. Да и стрелки врага между атаками первой и второй линий азепов целили именно в моих братьев: надежно укрытый земляным парапетом вала, враг нес гораздо меньшие потери, чем гвардейцы султана.
Но к моменту подхода второй линии азепов огонь вражеских стрелков ослабел. Конечно, часть из них погибла, тем более что, сбив их пушки, наши топчу принялись щедро обстреливать вал, да и порох не бесконечен… И все же мне это показалось не столько странным, сколько даже опасным — нутро прямо-таки завопило о ловушке!
И, увы, предчувствия меня не подвели: как только первая волна азепов поравнялась с парапетом, у основания вала по всему периметру оглушительно взорвалось где-то с десяток земляных орудий. Веер заложенных в них осколков, камня, свинцовых пуль выкосил чуть ли не половину нападавших, а сверху по уцелевшим ударил дружный, слитный залп не менее трех сотен стрелков. И тут же обороняющиеся бросились в атаку, не давая оглушенным и ошеломленным азепам прийти в себя.
Над полем раздался высокий, чистый голос боевого горна.
Сигнал нашей атаки.
— Братья! Вы лучшие бойцы этого мира, вы — серденгетчи, «рискующие головой»! И сейчас мы перебьем этих, — я взмахом ятагана указал в сторону вала, — недостойных шакалов, как слепых щенков!
— Да-а-а!!!
— Алп, твои стрелки идут впереди, в двух шеренгах, перед рвом даете слитный залп. Арыкан, минуем ров — и твои хумбараджи забрасывают врага бомбами, затем следуете за ударными десятками. Байбарс, я атакую вместе с твоими мечниками. Серхат, ты с лучниками все время прикрываешь сзади, вместе со стрелками Алпа. Все, вперед!
Три сотни серденгетчи — по одной от каждой орты — неспешно следуют вперед. В доспехах особо не набегаешься — а лишь «рискующие головой» облачены в пластинчатые панцири и кольчуги. Помимо сабель и ятаганов, мои мечники в большинстве своем вооружены небольшими секирами и булавами. Взгляд, брошенный на воинов, отзывается в душе теплой волной заслуженной гордости — мои серденгетчи действительно лучшие воины во всей орте! Сегодня они докажут, что месяцы бесконечных тренировок прошли не впустую!
Вторая линия азепов покрыла себя бесчестьем — они бежали. Впрочем, натиск противника был действительно яростен, да и потери от подрыва земляных пушек вкупе с залпом в упор были чересчур большими… И все же будь на их месте ени чиры — мы бы не дрогнули. И именно поэтому мы — гвардия.
Уже откатившись от вала, ополченцы пришли в себя. По крайней мере, никто из них не посмел встать на пути серденгетчи. Мы предусмотрительно оставили проходы между сотнями — и азепы втянулись в них, понуро бредя и не смея поднять головы.
— Трусы!
— Мышиное дерьмо!
— Да моя собака храбрее любого из вас!!!
Унизительные выкрики ени чиры действуют на ополченцев словно удары кнута. Пусть еще ниже опустившие головы беглецы и заслужили презрение, но мало кто на их месте смог бы выстоять:
— Эмре, Арым! Вы громче всех оскорбляете их — и я надеюсь, докажете свою храбрость не только словами, но и делом! Я уверен, что вы первыми из сотни подниметесь на вал, верно?!
Выкрики со стороны моих воинов обрываются, словно ножом обрезали. Вот и хорошо — гвардеец должен быть силен не языком и храбрость доказывать в схватке.
— Алп! Расстояние?!
Я и сам вижу, что быстро поднимающиеся по валу воины противника уже находятся в пределах досягаемости огня наших стрелков, пусть и на самых границах. Но сейчас мне важно услышать мнение командира стрелков, и Алп меня не разочаровал.
— В линию!
Тренированные бойцы строятся в одну шеренгу.
— Огонь!!!
Оглушительный треск двух десятков выстрелов — и с вала срываются вниз сразу несколько бойцов врага.
— Алп, я жду еще один залп! Остальные — вперед!
Моя сотня первой отстрелялась и первой сорвалась на бег, опережая «рискующих головой» соседних орт. Но и рогорцы (лехи?) уже целиком укрылись за валом и сейчас спешно перезаряжаются — наверняка хотят достойно встретить нашу атаку.
Между тем мы практически добежали до рва.
— Алп, бейте, как только покажутся над гребнем! Серхат, навесной огонь! Пусть ваши стрелы падают на них, словно с небес! Арыкан, Байбарс — за мной!
Пока запыхавшиеся стрелки строятся у рва, я спрыгиваю вниз. Короткое падение, удар — и остаток внутренней стенки я проезжаю на спине, сбив по пути пару трупов. Земля отсырела от крови ополченцев, вся спина в жидкой грязи — но это нестрашно, сейчас главное скорость.
Над головой бьют сразу два залпа, позади раздается множество громких вскриков. Они мне знакомы — так кричат люди в момент гибели… В ярости сжав зубы, молча устремляюсь наверх, еще быстрее карабкаясь по склону рва. От меня не отстают десятки мечников и метателей гранат.
— Арыкан, давайте!
Десятник не повторяет моей команды: все хумбараджи, самые высокие и крепкие мужчины в сотне, бегом вырываются вперед, более всего спешат отрядные факелоносцы. Через несколько мгновений раздается шипение зажженных запалов — и десяток гранат взмывает в воздух.
— Еще!
Хумбараджи не ждут моей команды, первая партия гранат взрывается точно на гребне вала, а вторая уже взмыла в воздух.
— Байбарс, вперед!
— Арра-а-а!!!
Боевой клич, исторгнутый мечниками ени чиры, сотрясает воздух, в ответ же раздается лишь жиденький залп едва ли из десятка стволов и разрозненный, но явно не многоголосный вопль. Впрочем, ему вторит точно такой же жиденький залп всего в десяток выстрелов из-за нашей спины. Сколько же моих воинов погибло… Они за это заплатят!
Когда нужно, панцирные серденгетчи умеют бегать очень быстро — насыпь в три человеческих роста мы преодолеваем едва ли не за тридцать ударов сердца. Ноги даже не устают — я крепко учил своих воинов и занимался вместе с ними, нам подобное препятствие на зубок.
Уже перед самым гребнем жестом приказываю остановиться, одновременно вытащив из-за кушака самопал. Моему примеру следуют еще семь бойцов — все, кому хватило денег купить столь редкое и дорогое в наших краях оружие.
Как я и предполагал, противник ждет нас — они собирались сбить нас огнем в упор. А вот не получилось! Как только над гребнем показался самый любопытный враг (а где же только что топавшие по склону ени чиры?), я тут же разрядил самопал ему в голову. Это послужило сигналом: стрелки врага не выдержали напряжения и показались над гребнем, сжимая огнестрелы в руках, но по ним тут же ударили бойцы Алпа. Отстрелялись и мы. Немногих удалось убить — все же земляной гребень служит неплохой защитой, — но прицелиться мы врагу не дали. Встречный залп задел всего четверых мечников.
— Арра-а-а!!!
С яростным боевым кличем мы взбираемся на гребень — и врубаемся в ряды изготовившихся к схватке бойцов врага.
Ближайший ко мне воин атакует стремительным уколом шпаги. Удар по клинку снизу-вверх — поднимаю его, «раскрыв» противника, и тут же рублю по диагонали сверху: острие ятагана рассекает шею врага.
Блоком лезвия встречаю удар, прихватываю левой за сжимающую шпагу кисть — и пяточка рукояти находит челюсть противника в восходящем ударе, обратным движением режу горло атаковавшего меня бойца. Почему-то отмечаю пшеничные усы и соколиные перья на роскошной шапке из куньего меха.
Следующий воин отчаянно забивает пулю в тюфенги — он даже не успевает вскинуть его для защиты, с рассеченной головой опрокинувшись на спину. Все!
Быстро оглядываюсь: схватка закончилась практически по всему периметру вала. Лишь несколько разрозненных групп рогорцев (лехов?! пора бы все-таки уже узнать, с кем воюем!) продолжают сдерживать натиск «рискующих головой». Но пространство вокруг меня полностью очищено от врага — если не считать сотни четыре бойцов, построенных перед валом и ощетинившихся копьями. А за их спинами держится еще где-то под сотню всадников.
— Слушай команду! Перезаряжай трофейные тюфенги — и огонь по копьеносцам! Пробьем азепам тропинки в их рядах!

Великий князь Торог Корг.  
Сотня лучших бойцов стражи, что когда-то воевали бок о бой со мной, а после стали кирасирами Аджея. Я знаю каждого из них в лицо, я помню их еще зелеными юнцами… Воины уже оседлали коней и построились в две ровные шеренги, словно на параде, их глаза устремлены на меня, и в них читается готовность следовать за мной прямо в пекло, готовность выполнить любой приказ. Такое подчинение рождает лишь бесконечная вера в командира — и от осознания этого в душе рождается целая буря чувств. Но главное из них — гордость за своих воинов и за себя.
А ведь как я волновался, глядя им в глаза всего пару дней назад…

— Вы всё знаете, но скажу вам еще раз: я доверился лехам и сдался с остатками гарнизона в Волчьих Вратах, когда наша гибель была неизбежна. Но я не мог обречь жену и сына на голодную смерть в заваленных катакомбах и потому с радостью позволил лехам себя обмануть. Они обещали сохранить жизнь сдавшимся, обещали почетный плен под королевские гарантии — но вместо этого вынудили моего отца, короля Когорда, сдаться им, пригрозив казнить мою семью. Это моя вина.
Вы знаете, что они обманули короля, подло захватили его при обмене — и спровоцировали моего названого брата Аджея Корга на атаку, заранее подготовив ловушку! Они разбили войско Рогоры, практически уничтожили его — а я даже не смог отомстить предателю, ударившему отца в спину!.. Это моя вина.
Вы знаете, что после всего этого я принял титул великого князя из рук Якуба, короля лехов, и пришел в родную землю с войском врага. Вы знаете, что я помог им без боя занять Рогору — хотя я руководствовался лишь желанием избежать лишней крови. Но мы пришли сюда — и герцог Бергарский был уверен, что не сможет взять крепость, а значит, не сможет подчинить и Рогору. И тогда я был готов драться с названым братом и убить его, чтобы стать единственным наследником отца и приказать вам сложить оружие — потому что моя семья по-прежнему в заложниках и, потерпи Бергарский неудачу под стенами Барса, моих ближних ждала бы жестокая смерть. Вы это знаете.
Я трижды предатель: я предал память отца, предал Рогору, предал названого брата. Более того, я предал самого себя и дело, которому служил. И все ради того, чтобы спасти свою семью. Заслуживаю ли я вашего уважения? Нет. Заслуживаю ли я прощения? Нет. Может быть, лишь понимания…
Но также вы знаете, что через два дня у стен Барса появится войско Заурского султаната, войско мамлеков. Они покорили половину Востока, они наступают в Гиштании, теснят ругов, теперь же решили покорить и Рогору. И если мы не остановим их, заурцы сгонят уцелевших воинов в свое войско и бросят их на своих врагов, а всех женщин возьмут силой и заставят рожать им детей! Вы знаете их обычаи и как они ведут себя на захваченной земле, знаете, что, если мамлеки возьмут верх, Рогоры не станет!
И сил выстоять в этой борьбе в одиночку у нас уже нет. Нам нужна помощь лехов, нам нужна помощь Бергарского и короля Якуба. Я присягнул Республике и вынудил принять присягу своего названого брата Аджея Корга… Только так мы сможем сохранить если не полную независимость, то хотя бы самих себя.
Но, даже объединив силы сейчас, мы не выстоим в Барсе — в крепости слишком мало припасов, а блокировав здесь войско, заурцам будет достаточно обстреливать нас из мортир да морить голодом. И прорваться мы тоже не сможем — сегодня Барс находится слишком далеко от обжитых земель. Потому в крепости остается только небольшой гарнизон, потребный для защиты замка, — он задержит врага и выиграет время, пока основная армия отступает к Лецеку.
Судьба гарнизона предрешена, вряд ли кто из нас уцелеет. Я говорю «нас», потому что я возглавлю оборону — только мне подчинятся и лехи и рогорцы. И именно я должен сделать это во искупление собственного предательства… В крепости остаются лишь добровольцы, я обращаюсь к вам, потому что мне нужна сотня латных всадников на случай вылазки. Если среди вас найдутся те, кто готов драться под моим началом, — шаг вперед. Если…
Мою речь обрывает громкий звук сделанного шага — точнее, четырехсот шагов. Ибо все две сотни воинов единым монолитом шагнули вперед. На мгновение у меня перехватило горло…

— Воины, час настал. Враг прорвался за вал и сейчас истребляет наших ополченцев прямо под стенами замка. Мы должны помочь им отступить в крепость. Гойда!
— Гойда!!!
Вскочив в седло крупного черного жеребца (назвал Вороном в честь съеденного в Волчьих Вратах скакуна), ткнул его каблуками сапог в бока. Выучившись ездить верхом в степи, я легко обхожусь без шпор — и Ворон послушно подается вперед, подчиняясь приказу.
— Ворота!
Бойцы второй хоругви лехов спешно поднимают на северную стену четыре уцелевших орудия. Ну да, стрелков среди них немного, да и вооружены они в основном самопалами, эффективными лишь на близкой дистанции. А вот с пушками можно попробовать сбить врага с вала.
Десяток оставшихся у ворот воинов спешно разводят створки, пропуская мой отряд.
— Пошел!
Более сильный толчок каблуками, команда — и перешедший на легкую рысь Ворон проносит меня через отрытую арку. Следом не отрываясь едут кирасиры.
Справа раздается призывной сигнал — панцирная сотня пана Ясменя, укрывшаяся до того во рву, вливается в наши ряды. Старый вояка правильно попридержал людей — объединенный удар будет более сильным, да и момент для атаки сейчас наиболее благоприятен.
Заурцы, оседлав гребень вала, безнаказанно расстреливают наших пикинеров-ополченцев, по всему фронту их теснят вооруженные копьями азепы. Тоже ополченцы, но лучше вооруженные и снаряженные, имеющие больше боевого опыта… Именно сейчас между земляной стенкой и строем пикинеров их набилось не менее пяти сотен — и именно сейчас мы, на скаку огибая вал с восточной оконечности, заходим им точно во фланг!
— Гойда!!!
Залп самопалов пробивает широкую просеку в строю азепов, в последний миг успевших развернуть копья в нашу сторону. И потому в первые секунды наш таранный удар встречает лишь кучка уцелевших копейщиков, разрозненных и неспособных оказать реального сопротивления.
Древко пики ощутимо дергается и тут же наливается непривычной тяжестью — сноровисто вырываю граненый наконечник из тела заурца и бросаю Ворона вперед. Очередной противник нацеливает острие копья в грудь жеребца — увожу коня в сторону и с силой вонзаю пику в присевшего на колено врага.
Скакун делает чересчур резкий рывок влево, и я не успеваю вытащить копье, застрявшее в животе врага. Что же, пришел черед палаша: длинный клинок с хищным свистом покидает ножны — а уже через несколько секунд его сталь обагрилась кровью…
— Бей!

Алпаслан, баш каракуллукчу серденгетчи.  
Удушливая вонь пороховой гари забивает нос, ей вторит тяжелый запах крови, повисший над полем боя. Точнее, над площадкой между валом и крепостным рвом, ставшей местом жесткой схватки: азепы насмерть стоят против атаковавших их панцирных всадников и перехвативших инициативу копейщиков врага. Не меньше трети наших ополченцев погибло в момент флангового удара кавалерии, в чистом поле этой атаки было бы достаточно, чтобы обратить наших ополченцев вспять.
Но здесь — не чистое поле, а потому упершиеся в стенку вала азепы не бежали, а продолжили яростно драться, дорого продавая свои жизни. Густая масса воинов, сбившихся в кучу, затормозила, а потом и вовсе остановила атаку всадников. И хотя их пока по-прежнему теснят, стрелка весов боя вновь клонится в нашу сторону — ведь минуя вал и проходя сквозь наши ряды, на помощь бьющимся в окружении спешат десятки воинов.
Руки уже онемели от постоянной перезарядки трофейного огнестрела — сколько я сделал выстрелов? Десять? Двенадцать? Наш огонь на треть проредил число копейщиков врага, да и во фланг панцирным всадникам мы отстрелялись практически в упор. Редкий и неточный огонь со стен крепости нам почти не мешает, а уж когда на гребень поднялась основная масса стрелков ени чиры…
Я только успел забить шомполом пулю в ствол, как вдруг справа раздался оглушительный грохот — в трех десятках шагов. А за ним еще один, уже слева — всего в двух десятках, по панцирю с мерзкими шлепками ударили куски окровавленного мяса. Меня аж передернуло от отвращения — но, подняв взгляд, я осознал, как мне повезло. Зрелище разорванных на куски братьев ени чиры, чьи жизни вырвала залетевшая в густой строй бомба, воистину ужасно, признаться, я успел отвыкнуть от столь страшных картин.
Всего по валу ударило четыре громоздких деревянных пушки, внезапно появившихся на стене. Бьюсь об заклад, противник только что сумел поднять их — будь орудия под рукой, и их пушкари открыли бы огонь значительно раньше.
Короткий взгляд за спину. Нет, топчу еще слишком далеко — до вала им не менее сотни шагов. Да и затаскивать пушки на отвесную земляную стенку, а потом еще и нацеливать их, и все это под огнем противника… Решение приходит с очередным взрывом, слизавшим с гребня вала десяток смешавшихся между собой стрелков Алпа и Серхата.
— Серденгетчи, вперед! Руби их!
— Арра-а-а!!!
Вырвав ятаган из ножен, спрыгиваю вниз. На этот раз падение дается легче — внутреннюю стенку лехи (вал защищали именно они!) сделали не слишком отвесной. Только мягкий удар в стопы и практически удобный спуск, преодоленный на пятой точке…
Первыми на новую опасность среагировали панцирные всадники. Десяток кавалеристов отделился от задних рядов, развернув лошадей в нашу сторону, — но места для разгона им нет.
Легко спружинив от земли, перехожу на бег. Всадники атакуют не строем, я прыгаю вправо, уходя от сабельного замаха вырвавшегося вперед воина, и следующим же прыжком оказываюсь у задних копыт его жеребца. А через секунду лезвие ятагана полосует плоть несчастного животного. Оглушительно взвизгнув, конь падает на бок.
Скачок к наезднику, пытающемуся высвободиться из стремян, — и, прежде чем его сабля описала дугу, блоком закрыв хозяина, мой клинок врубается в нижнюю часть шеи, не защищенную шлемом…

Великий князь Торог Корг.  
В тот миг, когда масса ени чиры, спасаясь от пушечного огня, схлынула с вала вниз, в битве настал окончательный перелом. Заурцев и так было слишком много, а теперь, когда к ним присоединились стрелки, их стало едва ли не втрое больше, чем нас. В строю осталось полторы сотни всадников, да менее двух с половиной сотен пикинеров. И сейчас нам нужно успеть отступить к воротам, протиснуться всей массой в узкую арку прохода — всего-то десять шагов — и при этом не позволить врагу ворваться в крепость на наших плечах. А ведь к воротам уже бросилось более полусотни закованных в броню пешцев врага — наверняка лучшие из лучших!
— Ко мне, воины! Ко мне!!! Давай сигнал отступления!!!
Над схваткой повис пронзительный вой рожков; я же, отступив в задние ряды после первых секунд копейного тарана, разворачиваю Ворона назад, увлекая за собой захваченных рубкой кирасир.
— Все за мной! За мной!!!
Жеребец мгновенно срывается на тяжелый галоп, понукаемый резкими ударами пяток в бока, следом за мной из гущи боя вырывается не менее трех десятков гвардейцев. Оставшиеся слишком заняты рубкой с наседающими заурцами — ну и пусть. Три десятка тяжелых всадников разметают полсотни пешцев, как матерый секач свору дворняг. Тем более что у них нет копий!
Ветер бьет в лицо, выдавливая слезы из глаз, а примятая трава, во многих местах окрасившись кровью, сливается в единый чудный узор. Сердце бешено скачет в груди, гоняя по жилам кровь, а руки наливаются яростной мощью — хорошо! С каждым мгновением приближаясь к заурцам, уже не столько спешащим к воротам, сколько убегающим от нас, я вновь ощущаю чудовищный азарт схватки, погони — и хочется орать от восторга!
— Бей!!!
Вот дистанция между нами практически сократилась до самопального залпа. Между тем замедлившиеся враги (ну да, в доспехах не набегаешься) даже не пытаются выровнять строй. Похоже, для них уже все кончено… Что же, в таком случае не стоит тратить драгоценный заряд вторых самопалов…
Резкий окрик командира заурцев — я примечаю его по особому узору на белом колпаке с откинутым назад верхом, — и еще мгновение назад разрозненные воины тут же сбиваются в кучу. Впереди строится полтора десятка стрелков с огнестрелами и самопалами.
— Самоп…
Прежде чем я успеваю достать из кобуры заряженный ствол и отдать команду, враг огрызается залпом. В упор.
Инстинктивно подняв Ворона на дыбы, я жертвую жеребцом, в чье брюхо и грудь ударило две пули. Конь начинает заваливаться назад — но, вовремя освободив ноги из стремян, я успеваю спрыгнуть и откатиться от жеребца, в судорогах бьющего копытами.
Сзади раздается несколько взрывов и вторящие им крики боли — ручные гранаты заурцев остановили атаку гвардейцев, коих не достает залп. А между тем основная масса развернувшихся к крепости всадников еще слишком далеко…
— К бою!
Хрипло выкрикнув команду, разряжаю в сгрудившихся заурцев самопал и кусаю губы от досады — мой выстрел выбил лишь рядового стрелка, а я мог потратить его на командира, державшегося справа! Последний же гортанно проорал приказ и бросился ко мне, увлекая за собой ждущих своего часа мечников…
Короткий взгляд назад — за спиной, пошатываясь, встает лишь десяток бойцов…
— Бей!!!
Первый заурец, плотно сбитый крепыш среднего роста, вырывается вперед, видимо рассчитывая на скорую победу. Вот только палаш раза в полтора длиннее ятагана — и я, мгновение назад устало опиравшийся на клинок, тут же атакую отточенным уколом. Не ожидавшей от меня подобной прыти заурец повисает на палаше, словно насаженный на булавку жук, широко раскрыв от удивления глаза.
Следующий враг подскакивает слева — уже не таясь рублю навстречу, но сталь моего клинка встречает вовремя подставленный блок. Уже через удар сердца противник уходит вправо, скрещивая сталь ятагана с саблей подоспевшего кирасира — а на меня бросается вожак заурцев.
Наши воины сражаются вокруг, но никто не лезет в схватку командиров. Враг, предупрежденный гибелью крепыша, ловко уходит от укола, скакнув в сторону, и следующим прыжком сокращает дистанцию, вплотную приблизившись ко мне.
Шаг назад — противник успевает рубануть по острию палаша, «раскрывая» меня. Быстрый нырок — пропускаю над головой рубящий удар ятагана. Пружинисто распрямляюсь — и, ухватив клинок обеими руками, рублю с разворота, словно мечом.
Страшный удар — он легко бы обезглавил быка, — но заурец умудряется войти в него со скользящим блоком и шагом навстречу. Резкий укол — но враг, уклонившись, пропускает его, одновременно рубанув ятаганом по палашу, и входит на ближнюю дистанцию. От встречного рубящего замаха я отклоняюсь чудом, прогнувшись назад, а в следующий миг заурец со всей силы колет в живот…
Он подобрался слишком близко — ни парировать, ни уйти в сторону я не успел. Лишь в последний миг мне удается ухватить лезвие ятагана свободной рукой — и остановить вражеский клинок, уже прорубивший панцирь и острием погрузившийся в плоть…
Странно, но жгучую боль я чувствую лишь в разрезанной кисти — в животе только неприятное жжение. Смутно знакомое лицо заурца искажается в гневе, он пытается надавить на клинок, я же выпускаю бесполезный вблизи палаш и рву правой кинжал из поясных ножен.
Нисходящий удар обратным хватом заурец встречает предплечьем левой — клинок лишь скользнул лезвием по стали наруча. А через секунду враг рывком тянет ятаган на себя и вниз — оставив меня без пальцев. Дикая боль пронзает сознание, на мгновение померкло в глазах… Уже через удар сердца я вновь ясно вижу — и это стремительно приближающийся к голове изогнутый внутрь клинок.
Олек! Лейра…

Глава 3

Варшана, столица Республики 

Серхио Алеман, лейтенант мушкетеров королевы Софии де Монтар.  
— Лейра! Госпожа Лейра!
Молодая женщина, со скучающим видом читавшая в тени акаций у искусственного родника, грациозно развернулась на голос фрейлины. И одно только это движение заставило мое сердце болезненно сжаться — спокойно смотреть на точеный профиль ее лица, наполовину скрытый волной ниспадающих на плечи и черных как смоль волос, на полную грудь, заточенную в тесном корсете и оттого волнующе приподнимающуюся при каждом вздохе, — спокойно смотреть на эту красоту просто невозможно.
Впрочем, среди фрейлин королевы не найти ни одной дурнушки. В отличие от традиций жен местных вельмож, окружающих себя слугами самой неброской внешности, урожденная герцогиня де Монтар старательно копирует нравы ванзейского двора. Будучи изящной красавицей с белой, словно мрамор, кожей, точеной фигурой и очаровательным, но в то же время истинно королевским профилем лица, София не боится конкуренток. Впрочем, при королевском дворе Ванзеи понятия супружеской верности весьма зыбки, и мимолетные адюльтеры короля с любой понравившейся фрейлиной воспринимаются как само собой разумеющееся. Да и фавориты королевы, коли поступают мудро и позволяют себе лишь согреть ложе одинокой женщины, могут жить вполне припеваючи… Ровно до того момента, пока им в голову не приходит мысль устранить августейшего рогоносца и самим примерить корону. Но за всю историю ни один из них не преуспел — что довольно убедительно примиряет очередных фаворитов с ролью благородных проститутов…
Вот и пани Барыся, этакая сдобная пышечка, словно лучащаяся здоровьем и бойким задором, чудо как хороша: тяжелая русая коса, ниспадающая до самых бедер — полных и, что уж говорить, притягивающих взгляд, корсет, чуть ли не лопающийся от содержимого, ярко-алые чувственные губы, выгодно оттеняющие молочную кожу, яркий румянец на щеках… Сладкий, сдобный пирожок, что тут же хочется съесть — но, увы, в высшем обществе лехов, к которому и принадлежат фрейлины, понятия о женской чести еще довольно строги. Все они претендентки на удачное замужество с каким-нибудь магнатом, и, что бы ни творили вельможные супруги после бракосочетания, блюсти себя до свадьбы считается у девушек хорошим тоном. Бывают, конечно, исключения, но… Удачливый ловелас может в одночасье пропасть — дабы не порождать порочащих слухов.
К слову, это еще одна из причин спокойствия нашей королевы — никто из фрейлин не стремится согреть ложе короля, ведь в среде местной знати он не всегда воспринимается даже первым среди равных…
Но это — фрейлины. Стайка веселых девушек, в обществе королевы позволяющих себе забыть о высоком происхождении и наслаждающихся чисто девичьими забавами. И хотя все они чрезвычайно родовиты, сравнить их с госпожой Лейрой, великой княгиней Рогоры, просто нельзя. Это все равно что пытаться сравнить чудо какой хорошенький полевой цветок — и гибкую розу с огромным бутоном, выращенную лучшим королевским садовником.
Если предаться самым отчаянным, самым запретным и вольнодумным мыслям — с кем хотел бы оказаться в постели, — еще не факт, что между княгиней и фрейлиной я выбрал бы госпожу Лейру. Впрочем, нет, не так — я при любом раскладе выбрал бы княгиню. Да что там! Мне хватило одного взгляда на восточную красавицу, чтобы понять, что, во-первых, я никогда ее не забуду, а во-вторых, сколько бы женщин ни побывало в моей постели и сколько бы вина мне ни пришлось выпить, изгнать княгиню из сердца будет ой как непросто. Да о чем говорить — устрой судьба нашу встречу несколько иначе, и я бы не сомневался, кому предложить руку и сердце!
Все дело даже не столько в плотской красоте, сколько в личности, проступающей сквозь привлекательные черты. Даже в нашей королеве я не вижу и не чувствую столько царственного благородства и внутренней силы — и одновременно ранящей сердце беспомощности… Каждая черта, каждое движение, каждый взгляд, что изредка обращает на меня эта женщина, дышат ими — да она само воплощение благородной женственности! И несгибаемой воли, и внутренней силы… Я таких не видел.
— Госпожа, — изящно поклонилась Барыся, — королева приглашает вас на ужин. Сегодня наш повар приготовил изумительных каплунов в трюфелях и…
— Передай мою благодарность Софии, но я не голодна. — Бархатный, обволакивающий голос княгини под стать ей — чудо как хорош.
— Госпожа… — В голосе Барыси слышатся растерянность и недоумение. — Но королева…
— Если королева, — в интонациях княгини прорезался металл, — рассчитывает на мою компанию и дружбу, пусть выполнит свое обещание. Я хочу видеться с сыном — и чаще, чем раз в неделю!
Последняя фраза произнесена уже с надрывом, с плохо скрываемым гневом — но какого же… Она называет королеву по имени. Просто по имени!!! Да с ума сойти, это же нарушение придворного этикета!
— Я передам ваш ответ королеве. — Вновь легкий, не лишенный изящества поклон.
— Ступай…
Легкая усталость, небрежное «ступай», произнесенное госпожой не иначе как служанке — а ведь Барыся из семьи богатейших магнатов восточного гетманства, Острогских! Да, великая княгиня воистину удивительная женщина, не собирающаяся мириться ни с какими авторитетами…
Я не удержал тяжелый, протяжный вздох. Лейра (пусть хотя бы в мыслях я буду называть ее Лейрой, без титулов!) без всякого интереса мазнула по мне взглядом своих невероятно глубоких карих глаз и вновь отвернулась.
Именно это равнодушие вдруг вызвало во мне вспышку боли и гнева, и я, не ожидая от себя ничего подобного, сделал шаг вперед.
— Необдуманно отказывать королеве. Вы…
— Пленница?!
Лейра вновь посмотрела на меня, но в этот раз далеко не равнодушно: в ее глазах плескался едва сдерживаемый гнев.
— Нет, — со вздохом ответил я, — но вы гостья, и невежливо…
Меня прервал звонкий, пусть и мелодичный, но какой-то злой хохот женщины.
— Гостья? Гостья?! В гости не забирают силой и не отнимают детей! Гостей не держат при себе, желая через них управлять, жизнью и смертью гостей не шантажируют их любимых! Я пленница!
В гневе Лейра отшвырнула книгу. Но… Как же она хороша! Чуть влажные губы приоткрыты, грудь тяжело вздымается в лифе, глаза сверкают… Неожиданно их выражение сменилось с гневного на ехидное.
— А вам говорили, гвардеец, — в ее голосе слышится ядовитая язвительность, — что так смотреть на пленниц королевы и в принципе на чужих жен не особенно-то и «обдуманно»? А, скорее, даже небезопасно?!
Как?! Как я позволил ей прочитать мои чувства?! Залившись краской, стыдливо опускаю взгляд — но та же злость, что толкнула меня заговорить с ней, вновь полыхнула в груди.
— Что же, в таком случае вы также можете считать меня пленником. Пленником чувств, кои могу выдать лишь выражением лица, но никак не говорить о них вслух.
Открытый взгляд в глаза — и через пару секунд черты лица княгини разгладились, а маска ехидства пропала с ее лица.
— А вы не трус, гвардеец… Так почему болтаетесь при королевском дворе на чужбине, а не боретесь с врагом, который топчет вашу Родину?
Вопрос сбил меня с толку, и мгновение я молчал, собираясь с мыслями.
— Простите, госпожа, но как вы узнали?
— Можешь звать меня Лейрой, гвардеец. А тебя как зовут?
— Серхио Алеман, госпож… Лейра.
Называть сидящую напротив княгиню по имени было непривычно. И потому, произнося ее имя, я склонил голову в почтительном поклоне, на что женщина отреагировала легкой, коснувшейся лишь краешка губ улыбкой.
— Серхио… — Она произнесла мое имя медленно, словно пробуя на вкус. — Тебя выдает внешность. Ванзейцы белокожи, более коренасты и нередко полноваты, а ты смугл и гибок. И слова произносишь… легко, певуче… Такой акцент есть или у италайцев, или гиштанцев. Ну и шрам на брови оставил не прямой клинок, а рубящий удар изогнутого — но ведь в Италайе бьются шпагами… Все это позволило мне предположить, что тебе доводилось драться с заурцами. Конечно, ты мог родиться в самом сердце Ванзеи, в гиштанской или италайской семье, «встретиться» с кривым клинком вдалеке от Пинарских гор… Но еще у меня есть женская интуиция.
И вновь легкая, и как мне кажется, чуть одобряющая улыбка.
А меня легонько пробрало — вот так вот, с ходу определить, что шрам на брови оставил ятаган?
— И откуда великая княгиня так хорошо разбирается в рубленых шрамах?!
Женщина усмехнулась, чуть приоткрыв рот и обнажив жемчуг зубов.
— Я родилась в торхском кочевье и не только видела подобные раны, но и частенько их зашивала. Да и сама с саблей… кое-что умею…
Последние слова Лейра произнесла чуть тише — словно проговорилась о чем-то, что мне знать не стоит. Впрочем, отчасти это действительно так — от такой женщины можно ждать чего угодно… Она быстро исправила ошибку, вернувшись к теме разговора:
— Но не уходите от ответа, Серхио. Так почему дворец королевы в Варшане, а не защита родной земли? Коль вы попали в гвардию, то наверняка сильны в воинском искусстве. И все-таки почему здесь, а не там?
— Госпожа…
Вновь глубокий, трудный вздох — и недоуменно приподнятая соболиная бровь.
— Лейра, это долгая история. Но здесь я нахожусь не по велению сердца, а по воле долга. Вы были не совсем правы — я ванзейский дворянин, моя родина — герцогство в Пинарских горах, что присягнуло королю-молоту Ванзеи шесть веков назад. И ей пока что не угрожает опасность со стороны Заурского султаната. Но когда-то мы были единым народом с гиштанскими баскарами… В те времена, когда Ванзея противостояла Халифату, а королевство ванов лежало в огне, большая часть моего народа погибла, две трети уцелевших пошли под руку короля-молота, укротителя восточной угрозы. И лишь одна треть выживших, самых отчаянных, решительных и жестких, продолжила борьбу, не признавая над собой ничьей власти… Мы не забыли нашего родства, не забыли общего языка предков и их традиций. И когда на смену Халифату пришел султанат, когда заурские ени чиры добрались до отрогов Пинарских гор, мое герцогство Гаскари отправило своих воинов на помощь братьям. Именно тогда я принял свой первый бой — и заодно получил метину от ятагана.
Лицо женщины отражает легкую задумчивость.
— А теперь?
— А теперь я продолжаю нести вассальную службу дворянина.
— Но как же война с султанатом?
— Мы остановили продвижение заурцев в горах, было заключено перемирие. Гиштанцы, в том числе и баскары, вскоре начали новую войну — на деньги италайских банкиров и купленные за них мечи фрязских кондотьеров. Но, как вы знаете, эта война идет с переменным успехом — гиштанцам удалось освободить чуть ли не половину страны, но мамлеки разбили объединенное войско в генеральном сражении. Так что сейчас баскары держат лишь отроги Пинарских гор на два дня пути к югу… Ну а если вас интересует, что в эти славные дни делал я, просто отвечу: служил и сражался. Служил, как и каждый совершеннолетний дворянин своему сюзерену. Под знаменем герцогства принял участие в войне с крупными кондотьерами фрязей, что основали разбойные государства на границе с Италаей и Ванзеей и активно грабили наших торговцев… После войны купил офицерский патент и с разрешения сюзерена вступил в гвардию герцога де Монтара, принеся ему вассальную клятву. Ну а оттуда отправился в Варшану в конвое его дочери, Софии де Монтар, дальней родственницы короля Людвига и будущей королевы Республики. Вот, собственно, и вся моя история.
— Что же, занимательно…
Во взгляде княгини, до того с интересом слушавшей меня, появилась явственно набирающая силу скука. Я осознал, что разговор с Лейрой через мгновение прервется и, вполне может быть, уже никогда не возобновится. Я вновь буду играть роль неподвижной статуи в ее присутствии и ждать часа, когда моя шпага сможет послужить защитой гостье королевы.
— А вы?
— То есть?
Вновь интерес во взгляде!
— Я рассказал о себе, Лейра. Быть может, вы поведаете о себе?
— Ха, — вновь лукавая усмешка на ее губах, — а вы быстро смелеете, Серхио. Уже обратились по имени… — Княгиня отвернулась от меня к фонтану, искусно стилизованному под весело журчащий родник. — Но мне не особенно хочется рассказывать о себе. И раз уж вы благородный шевалье… или все-таки дон?.. То не станете настаивать на откровенности со стороны дамы. Разве не так?
— Все верно, госпожа.
— Я же просила…
— Увы, — я позволил себе грустную улыбку, — я не могу обращаться к вам по имени на людях. А моментов, чтобы мы вот так остались вдвоем, их будет немного, так нечего и привыкать.
— Мы все живем в неволе. — Женщина печально посмотрела вокруг. — И дворец с его режущей глаза роскошью, и сад с чудесными растениями и цветами — все это лишь золоченая клетка для редкой птицы. Мы невольники — королева, которая втайне мечтает вернуться на Родину, вы, вынужденный держать дистанцию с приглянувшейся женщиной, — Лейра вновь позволила себе легкую усмешку, — и я, заложница, чья жизнь держит мужа на коротком поводке Республики.
В ее голосе вдруг зазвучал неподдельный гнев:
— А ведь эти свиньи разлучили меня с сыном! Единственным любимым здесь человеком, единственным, кто мог бы скрасить мое одиночество… — В глазах женщины сверкнули слезы. — И самое ужасное, что он рвется ко мне! Я слышу его плач по ночам! Я вижу его лишь раз в неделю, вижу лицо своего малыша, радостно бегущего ко мне на своих маленьких ножках… Его улыбка, — Лейра с трудом подавила рвущееся наружу рыдание, — она такая… счастливая, когда он видит меня! Он весь лучится, когда я беру его на руки!.. А нам дают всего полчаса! Полчаса!!! А потом его забирают на неделю — и каждый раз я вижу боль на его лице!!! Каждый раз его отнимают против нашей воли, разлучают нас… Он чувствует, что его обманывают, он боится… А няньки — да они его не любят!!! Они просто бессердечные истуканы… Я пыталась забрать его, пыталась не отдавать, я даже ранила одну из служанок, так они уже третью неделю не дают мне с ним видеться! Третью неделю!!! И я должна умолять королеву смилостивиться, унижаться перед ней — чтобы она просто забыла о моей просьбе! Да будь она проклята!!! Будь они все прокляты, твари!!! И ты будь проклят, коль служишь этим подлецам! Прочь!!!
Поклонившись, я отошел от впавшей в истерику женщины. Н-да, вот это эмоции… Такое чувство, что я действительно оказался рядом с клеткой, в которой беснуется дикая тигрица, не меньше…
Сделав несколько шагов, я случайно споткнулся об отброшенную Лейрой книгу. Чуть помедлив, поднял отпечатанный на новомодных станках томик и с удивлением прочитал на обложке: «История благородного дона Мигеля и его верного слуги Серваста». Неужели?! Бросив быстрый взгляд на отвернувшуюся женщину, чьи плечи по-прежнему дрожали в немых рыданиях, я в смятении подошел к фонтану и положил книгу на бортик.
Неужели выбор книги как-то связан со мной?!
Вечером, после смены, я с удовольствием растянулся на кровати, прихватив с кухни кувшин с неплохим красным вином и жирный, сочный окорок. Есть в общем зале не было желания, впрочем, чуть позже можно будет заказать и сыр, и запеченную птицу, и фрукты, и еще вина… Может быть, попросить, чтобы пригласили ко мне женщину? Этот постоялый двор далеко не самый худший в столице, и здесь всегда приводят свежих, чистых и опрятных девушек, которых никак не назовешь представительницами самой древней профессии.
Пару секунд я всерьез размышляю над подобной возможностью, но вскоре ясно понимаю, что в этот вечер присутствие другой женщины не скрасит моего одиночества, а лишь обострит его.
Может, у меня получится как-то повлиять на королеву? В конце концов, когда-то мы с Софией были дружны — если так можно сказать. По крайней мере, во время путешествия из Ванзеи в Республику мы могли позволить себе недолгие, но доставляющие обоим удовольствие беседы… У королевы не каменное сердце, если она позволит княгине видеть сына не раз в неделю, а хотя бы три, да не по полчаса, а по полтора-два… Ведь этим она расположит к себе Лейру, а уж если благодарная женщина узнает, кто помог ей чаще видеться с ребенком, я заслужу признательность красавицы и право уединяться с ней. А там кто знает…
Плохая мысль. Ведь мне прекрасно известно, как княгиня попала во дворец. Я рассказал ей далеко не все — например, умолчал о том, как сражался под началом молодого Алькара де Монтара в битве у Волчьих Врат, когда брат королевы возглавил войско Республики… Лейра служит лехам чем-то вроде ошейника для князя Торога — они играют на его привязанности к семье. Но если он узнает, что супруга допустила измену… М-да, восстание может полыхнуть в третий раз… И его виновника король Якуб лично поджарит на самом жарком костре!
Впрочем, как у нас говорят, кто не рискует, тому не быть королем. Глупая поговорка, но ведь что-то в ней… В конце концов, я могу помочь Лейре чаще видеть ребенка, и обязательно сделаю это — а уж там как пойдет. С такой женщиной будет только так, как она сама того захочет и позволит…
М-да, а если представить, всего на мгновение допустить мысль, что когда-нибудь я пробьюсь в сердце красавицы, добьюсь сладкого мига близости… Разве мне будет этого достаточно? Разве я не захочу большего?! Я ведь впервые испытываю к женщине нечто подобное, впервые сам не могу разобраться в ворохе собственных чувств…
Как же все непросто…
Сам того не заметив, я взял в руки гитару, стоящую в изголовье кровати, — и вот уже как минуту наигрывал что-то грустное в такт невеселым думам. Когда же сосредоточился на игре, из уст полилась старая песня ванзейских дворян:

Мало кто выбирает дорогу:
Звуки струн или блеск кирас.
Я солдат, не судите строго —
Просто жизнь без всяких прикрас.

Мое сердце на кончике шпаги,
И иного мне нет пути.
Пусть вино утолит мои страхи,
Перед тем как скрестить клинки.

Перед тем как острое жало
Паутиной сплетет узор,
Или быстрый росчерк кинжала
Прекратит мой вечный дозор.

Или, может, Фортуна ответит:
«Нет, ванзеец, не твой черед»,
И противник очнется в карете,
Что везет до последних ворот.

Среди битв, побед, поражений
Повторяю подобно псалму:
Жизнь — Родине, без сомнений,
Сердце — женщине, честь — никому!

Глава 4

Алпаслан, баш каракуллукчу серденгетчи.  

Что есть вино, и кто мне даст ответ?
Оно решение одно или причина бед?
Ведь говорят, что с ним порой невыносимо жить,
Но будь всегда за тех горой,
С кем веселее пить!

Серхат с чувством читает популярные среди молодежи рубаи, одновременно скобля голову отточенным до бритвенной остроты кинжалом. Подбородок уже выскоблен до синевы, вот и взялся теперь за макушку…
— Осторожнее со словами, брат: ты же знаешь, ени чиры под страхом казни не пьют вино в походе.
— Э, баш каракуллукчу! Пусть радуются, что я после сегодняшнего и вовсе не напился! Ох, дорого нам встала смерть командира склабинов…
— Кого?
— Вражеского командира, кого еще? Ты же сам его срубил…
— Да нет! Как ты их назвал?
— Склабинов-то? А разве ты не знал, баши?! Эйя сакалаби, или склабины. Когда-то и лехи, и руги, и рогорцы были единым народом, довольно известным на Востоке. Более того, в Халифате специально покупали мальчиков-склабинов и растили из них воинов для тяжелой пехоты. Помнишь уроки истории, командир? Легкие всадники пченги из зависимых кочевых племен начинали бой в первой линии, ее называли «утро псового лая». Затем следовала вторая линия, состоящая из конного ополчения наибов и их слуг — наподобие наших сипахов.
— Помню. «День помощи».
— Вот! А в третьей линии маршировала тяжелая пехота с огромными, штурмовыми щитами и длинными копьями — «вечер потрясений». Так вот ее предпочитали формировать из мальчиков-склабинов. А сегодня их потомки нам как раз и врезали… Да…
— Выходит, они были как ени чиры?
— Выходит, так.
На пару мгновений повисла тягостная тишина. Ее прервало рассерженное шипение — Серхат порезался и отбросил в сторону кривой кинжал.
— А все ж таки, Алпаслан, ты молодец! Такого воина лично обезглавил! Жаль только, склабины отбили тело…
Да они не просто тело отбили. Они нас всех едва не перебили — из боя вышло менее трех десятков моих серденгетчи. После гибели командира часть панцирных всадников буквально взбесилась — дрались столь остервенело, будто презрели смерть.
Раздраженно поморщившись, коснулся виска — его пробороздила глубокая царапина. А ведь если бы не крепкий маленький шлем под дюльбендем, который тем не менее прорубили… Да, ударили всадники страшно. Если бы не поспевшие к нам братья-стрелки, еще неизвестно, болтали бы мы с Серхатом сейчас или остались бы там, на поле перед воротами…
Но так или иначе склабины (вот ведь забыл!) отбили тело вождя и сумели отступить в крепость. Не все, конечно, но около сотни всадников и полторы пехоты точно спаслись. А пыл азепов и серденгетчи, пытающихся на плечах отступающих ворваться в укрепление, остудил плотный залп со стен — откуда-то подоспели стрелки склабинов. Впрочем, разве непонятно откуда? С южной стены, где они с большой кровью для штурмующих также отбились… М-да…
Еще раз взглянув на насвистывающего рубаи и бреющего макушку Серхата, я с болью в сердце вспомнил лица павших сегодня воинов, лица Бейбарса, Алпа, Арыкана… Десятника мечников нанизал на палаш убитый мной полководец, а командиры стрелков и хумбараджи пали под клинками панцирной конницы…
От тяжелых воспоминаний меня отвлекли осторожные шаги, раздавшиеся слева. Рука тут же легла на рукоять ятагана, хотя чего можно бояться в сердце огромного лагеря султанской армии?! Разве что склабинов настолько озлила смерть их командира, что они решились достать меня прямо здесь?! Да нет, это глупость!
Между тем в свете костра показался источник насторожившего меня шума — высокий вестовой, одетый, однако, чересчур пышно для обычного бойца. Чауш.
— Господин Алпаслан, — учтивый поклон и легкая улыбка, — вас приглашает к себе стамбу агасы.
Беркер-ага?! Муж матери?! Да это же… А впрочем, кто еще мог отправить именно за мной благородного всадника чауша?
— Так не будем же заставлять ждать столь достойного мужа!
Командир корпуса ени чиры не изменился с нашей последней встречи. Это в прошлый раз я его еле узнал: годы берут свое, и некогда поджарый Беркер-ага раздобрел, на его лице с тонкими чертами явственно проявились морщины, а густая и в прошлом черная борода засеребрилась седыми волосами. Зато движения стамбу агасы сохранили прежнюю грацию и пластичность искусного воина.
— Заходи же быстрее в шатер, гордость очей моих!
Несколько торопливо шагнув навстречу, отвечаю искренней улыбкой на столь радушное приветствие и заключаю в объятия распахнувшего руки Беркера-ага.
— Ты возмужал, мой мальчик… Возмужал… Что же, гость священен, так быстрее садись к накрытому дастархану! Ты не увидишь здесь ни свежих фруктов, ни домашних сластей, что так любил в детстве, зато я могу угостить тебя дивным пловом! А под пресные лепешки отлично пойдет кебаб из бараньих ребрышек! А вот к ним острый соус с томатами и чесноком…
Нет, мы неплохо ели на марше, в походных котлах всегда варилась жирная шурпа, а в казанах поспевал плов с жирной бараниной, но до такой роскоши нашей еде было очень далеко. Один только запах едва ли не лишил меня чувств — запах исключительно дорогих приправ и нежнейшего, самого сладкого и жирного мяса молодого ягненка. А уж о таком деликатесе, как зажаренные на углях, с дурманящим запахом дыма и истекающие обжигающим соком бараньи ребрышки, мы могли лишь мечтать.
Меня не пришлось уговаривать: взяв горсть жирного, пряно пахнущего плова, я сглотнул набежавшую слюну и тут же отправил в рот невероятное, самое вкусное из того, что я пробовал когда-либо, яство… Впрочем, я изменил свое мнение, оторвав зубами от ребрышек первый кусок мяса, до того макнув его в соус…
На пару минут я забыл обо всем на свете — кроме ароматного плова и кебаба, я метал еду в рот, словно в животе у меня вдруг появилась бездонная бочка — одним словом, лопал много и с удовольствием. И лишь поймав насмешливый взгляд хозяина, осознал, что веду себя неподобающим образом. Следующий кусок мяса я отправил в рот уже неспешно и принялся тщательно жевать.
Беркер-ага одобрительно улыбнулся.
— Угощайся кизиловым шербетом, дорогой, сегодня он чудо как хорош. — Стамбу агасы наполнил мой кубок прохладным, приятно пахнущим напитком, после чего налил себе — все как подобает по традициям восточного гостеприимства.
— Ну что же, мой мальчик, я поднимаю кубок за тебя! Ибо ты сегодня сразил ни много ни мало, а правителя всех этих земель, кагана Рогоры!
Я поперхнулся и долго кашлял, пытаясь осознать услышанное:
— Но… как?!
Гостеприимный хозяин позволил себе лукавую улыбку:
— Ты спрашиваешь, потому что удивлен, что их каган сам вел людей в бой? Или как мы узнали, с кем именно ты бился?
Недолго поразмыслив, я с легкой опаской — чувствуется ведь какой-то подвох — ответил:
— Думаю, и то и другое.
— Тогда начну со второго. — Стамбу агасы крепко шлепнул себя по согнутой ноге, демонстрируя глубокое удовлетворение. — О том, что сраженный тобой воин был знатного происхождения, можно судить по доспеху — да ты и сам заметил серебряные насечки на его броне. А вывод, что он был именно командиром, и немалым, мы сделали из-за знаменосца, сопровождавшего павшего. Верно?
— Все верно, уважаемый Беркер-ага. Несший знамя воин пал от стрелы.
— Что же… Многие воины из числа панцирных всадников очень бурно отреагировали на гибель этого командира, что позволило нам сделать вывод, что сраженный тобой был явно не из младших офицеров. Но все встало на свои места, когда мы развязали язык пленному.
— Невероятно…
Я действительно был потрясен услышанным, между тем Беркер-ага продолжил с довольной улыбкой:
— Что касается малого числа телохранителей и личного участия в бою… тут, мой мальчик, вообще запутанная история. Погибший был великим князем — и сыном короля. Чтобы ты понимал, в иерархии местных титулов сын короля является наследным принцем, но… Сам монарх еще пару лет назад был лишь рядовым бароном, а эти земли лишь провинцией в составе Республики лехов. Но этот самый барон, звали его Когорд, поднял восстание и преуспел. Он создал довольно сильную армию и во главе ее дважды разгромил вдвое большие силы лехов.
— Неплохо. И где же он сейчас?
— Мертв. Лехи не смирились с потерей провинции и чуть меньше трех месяцев назад начали масштабное вторжение в Рогору. Причем среди местных дворян нашлись те, кто пошел на предательство, благодаря чему пала одна из двух самых сильных крепостей — не чета той, что мы сегодня брали штурмом… Ударили лехи с двух сторон, договорились со степняками, чтобы пропустили по степи и приняли участие в нападении, так торхи привели целую тумену!
— Стервятники почуяли кровь и легкую наживу…
— Все верно. И теперь их кости гниют чуть севернее… Лехи также заключили договоры с наемниками-фрязями… ты ведь дрался с ними?
Невольно касаюсь пулевого шрама на плече.
— Было дело.
— Так вот, договор заключили сразу с несколькими капитанами. Общее число вставших под знамя Республики равнялось примерно десяти тысячам — это с учетом наемников, в прошлую кампанию переметнувшихся к Когорду, а сейчас вновь изменивших.
Не могу скрыть презрения:
— Наемники…
— Но бойцы знатные. И знаешь что? Уцелели едва ли две тысячи, после чего оставшиеся в живых капитаны разорвали договор с королем.
Я удивленно присвистнул.
— Словом, рубка была здесь знатная… Но Когорда лехи сумели захватить обманом, а его единственный сын, павший сегодня от твоей руки, еще до того сдал обороняемую им крепость и попал в плен.
— Хм… а по виду не скажешь, что слабак.
— Он им и не был! — Глаза Беркера-ага гневно блеснули. — Учись уважать врага!
— Прошу извинить меня, о почтеннейший!
Впрочем, его вспышка гнева длилась ровно секунду.
— Не спеши судить, а выслушай его историю… Великий князь продержался больше двух недель, отражая многочисленные штурмы под постоянной бомбардировкой. Он капитулировал, когда под его началом осталось едва ли полторы сотни бойцов, а под стенами обороняемой им крепости обрели покой пять тысяч воинов врага!
— Что же, действительно серьезно…
— О чем и говорю. Кроме того, на его решение сдаться наверняка повлияло нахождение семьи в крепости — видимо, не сумел обречь любимых на смерть. Так что не суди…
— Я понял урок, почтеннейший Беркер-ага.
Некоторые время мы молчим — хозяин задумался, покачивая в руке бокал шербета, а я не смею нарушить ход его мысли неосторожным словом или действием.
— Захватив в плен единственного сына и наследника, они сумели заманить в ловушку короля, когда стало ясно, что силой оружия победы не достичь. Они обещали предоставить Рогоре широкую автономию, навязав ей лишь необременительный протекторат, а наследника возвести в титул великого князя — взамен на жизнь предводителя восстания. И ради спасения сына, ради любви к нему Когорд решился на этот шаг. Но, как я уже сказал, во время обмена лехи предательски захватили его, нарушив данное их королем слово.
И вновь короткая пауза, которую я все же решился прервать:
— Простите, уважаемый Беркер-ага, но разве в этом был смысл?
Глаза собеседника насмешливо сверкнули:
— И еще какой. Они надеялись уничтожить армию Рогоры — и преуспели в этом. Когорд, отправившись на обмен, объявил официальным наследником зятя, некоего Аджея Ругу…
— Как-как?!
— Некоего Аджея Ругу. Непривычны имена склабинов? Но ведь, кажется, моя старшая жена из этих мест — и по крови ты именно их рода? Или, наоборот, услышанное тебе о чем-то напомнило?
Проницательный взгляд стамбу агасы изучающе скользнул по моему лицу.
— Скорее, нет… Просто показалось вдруг немного знакомым…
— Пусть будет так… — Лицо собеседника из изучающего стало задумчивым. — Лехи поступили очень коварно, но расчетливо. Захват Когорда был нужен им лишь для того, чтобы спровоцировать молодого военачальника на атаку, заставить его покинуть укрепленные позиции. И когда они добились желаемого, то незамедлительно ударили в спину заранее подготовленным отрядом. В итоге армия Рогоры действительно погибла — уцелела лишь горстка воинов во главе с принцем. Мятежная провинция лишилась своей силы, перестала быть опасной… Но и войско Республики понесло значительные потери. Так что, одержав решительную победу, король покинул страну во главе основных сил, поручив дожать уцелевших своему лучшему полководцу, некоему герцогу Бергарскому. Вот только пока лехи праздновали, принц Аджей лихорадочно собирал людей под свое знамя, когда же началась погоня, он разорил собственные земли, лишь бы ослабить врага. И отчасти ему это удалось.
— Простите, что перебиваю, почтеннейший, но тогда какова во всем этом роль великого князя?
— Имей терпение, юноша, и не перебивай старших — разве тебя не научили этому в корпусе? — Глаза Беркера-ага вновь насмешливо блеснули. — Лехи вынудили наследного принца принять те условия, что навязывали его отцу, — почетный протекторат и титул. Взамен князь обеспечил лояльность покоренных и предотвратил разорение своей земли захватчиками — он действительно этого добился. И три дня назад войско лехов осадило эту крепость…
— Всего три дня?!
— Верно, всего три… Но склабинские разведчики обнаружили наше приближение, и рогорцы быстро договорились с лехами о перемирии — прежде чем начался штурм.
— Подождите… Но разве их войско было столь немногочисленно?
— Нет, конечно! Пленный был из рогорцев и силы севших до того в осаду оценивал примерно в три с половиной тысячи воинов. Силы осаждавших лехов — около семи-восьми. Объединенная армия стронулась с места вечером третьего дня, а в крепости остались лишь добровольцы, равным числом с обеих сторон.
— И возглавил их великий князь…
— Верно. Его звали Торог… Так вот, он оставался истинным наследником короля Когорда в глазах рогорцев, но также, приняв титул великого князя от короля Якуба, стал и могущественным лехским дворянином. Идеальный кандидат на роль командующего объединенным войском… И тем глупее было оставлять его здесь, во главе незначительного гарнизона! Теперь армию ведут сразу два полководца, причем бывшие враги — что нам на руку! Я уверен, их вражда скажется на ходе будущей битвы… Но что касается князя Торога — как знать, быть может, это был его собственный выбор, быть может, муки совести, вина перед отцом заставили его искать смерти в бою?
— В таком случае я выполнил его волю.
Эх, как же тяжело было удержаться от самодовольной ухмылки! Но ведь удержался же! И вновь в глазах собеседника отразилось легко читаемое удовольствие — хотя я уверен, что захоти Беркер-ага скрыть свои чувства, и он без труда сумел бы это сделать.
— А принц Торог выполнил свое предназначение в качестве командира крепости. Надо же, — усмешка стамбу агасы из добродушной стала вдруг злой, — сколько сюрпризов нам подготовили склабины! И сколько достойных мужей мы потеряли под стенами этого жалкого укрепления!
Вот этот гнев действительно тяжело было бы скрыть!
— Ты подумай, мы потеряли более двух с половиной тысяч погибшими и умершими от ран, свыше семисот воинов вернутся в строй через несколько месяцев, если вообще оправятся! А главное, Торог выиграл время. Мы возьмем крепость не раньше чем через два дня.
— Отчего именно этот срок?
Беркер-ага уже успокоился: глаза его перестали метать гневные молнии, а голос затих. Не спеша отвечать на мой вопрос, он взял сушеную, засахаренную дыню — а говорил, что сладкого нет! — и отправил в рот солидный кусок, после чего принялся тщательно, с показным удовольствием жевать.
— Мы заняли вал, под его прикрытием проведем подземный ход и заложим мину под северную стену. А в день штурма мощным артиллерийским обстрелом обозначим атаку на южную. И, как только склабины уверятся в направлении главного удара, сосредоточив для его отражения основные силы, мы подорвем мины. Все равно пороха потратим меньше, чем если бы пришлось действительно разбивать стены орудиями… После им уже не выстоять.
— Очень мудро! Не ваш ли это план, почтеннейший стамбу агасы?
Беркер-ага стал похож на довольного кота, обласканного заботливыми хозяевами.
— Вряд ли сераскир Нури-паша скажет это вслух, но все озвученное вложил в его уши именно я… Впрочем, свою награду я получу, как и свою долю славы. Этим же вечером речь о тебе, герое, повергшем самого князя Рогоры!
Мне осталось лишь расплыться в добродушной улыбке, но рассыпаться в словах благодарности я не успел.
— Тебя пророчат в чорваджи-баши и хотят дать в подчинение орту ени чиры.
Собеседник стал вдруг очень внимательно следить за выражением моего лица. Поэтому я не позволил обуревающему меня восторгу вырваться на свободу, а лишь смиренно ответил:
— Это высшая честь, которой…
— Но я высказался строго против этого назначения. Думаю, сейчас самое лучшее для тебя стать сотником всадников дели.
А вот это удар, и удар ниже пояса. Такого от Беркера-ага я просто не ожидал… С великим трудом удержался от эмоциональных высказываний, и, надеюсь, на лице не отразились охватившие меня разочарование и недоумение. Я постарался вежливо заметить:
— Прошу меня простить, о почтеннейший, но лучше бы мне остаться командиром «рискующих головой», чем принять под свою руку «сорвиголов».
— Разве? — Глаза собеседника, как мне кажется, полны не очень-то и скрываемой издевки. — А я-то думал, что ты поблагодаришь меня.
— Прошу меня извинить, но я ени чиры и воспитан в корпусе…
— И не имеешь права ни жениться, ни возможности стать кем-то больше, чем командир орты. Примешь звание — и все, потолок твоего роста. В одном лишь моем корпусе десять орт, а всего в султанате их не менее ста. И из ста чорваджи-баши ни один не имеет шанса дорасти до румели агасы, взять под свое начало обучение будущих ени чиры. Ибо все они лишь братья ени чиры, так и не ставшие знатью — мамлеками. Ну а кроме того… До командира орты ени чиры ты еще не дорос. Даже в бою, пусть ты и неплохо командуешь сотней, все же стараешься быть на острие, ведешь себя больше не как командир, а как боец. Пусть судьба сраженного тобой князя послужит тебе примером — он поступал так же! А орта… Ты ведь не ведешь хозяйственных вопросов своей сотни, да и довольствием вашим занимается именно чорваджи-баши. А все потому, что именно у него такая должность, чорваджи-баши не столько полководец, сколько организатор, хозяйственник… Всего этого ты не знаешь.
Беркер-ага замолчал, но я продолжил внимательно слушать и ждать — и вскоре был вознагражден за терпение:
— Крепость мы сможем взять и без твоего деятельного участия. Но взамен я дарю тебе возможность вновь проявить себя! Возьмешь под начало сотню дели и проведешь глубинную разведку. Установишь, где находится сейчас войско врага, каковы его силы и как склабины готовятся к битве. Вернешься, и я обещаю тебе должность помощника командира в тысяче сипахов — и конечно же титул! А в конце кампании, глядишь, и вовсе сам будешь командовать тысячей!
Глаза стамбу агасы опять лучатся искренним удовольствием и лукавством. Я же, вновь окрыленный, низко поклонился благодетелю:
— Это высшая награда, на которую я и вовсе не смел рассчитывать…
— Но ты хочешь знать почему? Почему в третью встречу — с того момента, как ты покинул наш дом, — я вдруг предстаю в облике столь радушного покровителя?
— Если Беркер-ага сам захочет ответить на этот вопрос…
Короткая пауза, после которой с лица собеседника, словно шелуха, слетела улыбка. Наконец-то его взгляд стал собранным и серьезным.
— Ты знаешь, что я очень люблю твою мать. Также знаешь, что ни одна из моих жен не смогла подарить мне сына. Выходит, ты мой единственный наследник — и, клянусь, ты достоин им быть! Я вижу в тебе черты твоей матери — а значит, родного, близкого мне человека. Твои же деяния на поле брани, твой упорный труд и твердое желание стать лучшим вознесли тебя над простыми воинами. Ты заслужил мое уважение — и веру в тебя, Алпаслан. Придет день, и я открыто и с гордостью назову тебя сыном!
И вновь я лишь низко кланяюсь:
— Это великая честь!
— Так иди же, наследник, и оправдай ее!

Глава 5

Стоянка объединенного войска склабинов 

Зыбкая грань горизонта уже давно поглотила светило, и, окутав землю сумерками, в свои права вступает ночь. Тем не менее нагретый за день воздух еще отдает людям свое тепло, не спешит уступать пока еще приятной прохладе.
Чудный вечер! И тем удивительнее, что миновала уже середина первого месяца осени. По ночам уже достаточно холодно, в предгорьях лужи давно покрываются инеем. Но здесь, в степи, лето еще не совсем отступило перед неизбежным бегом времени.
А уж как приятно коротать такие часы перед костром, глядя в трескучее, теплое пламя, неизменно притягивающее людские взоры. В подобные мгновения кажется, что даже неумолимое время замедляет свой бег, ты словно обретаешь связь с теми, кто на этом же месте смотрел в огонь столетия до твоего рождения.
Это время неспешных мыслей, воспоминаний, порой незнакомых ранее ощущений — и конечно же неспешных разговоров.
— Да будь нас даже вдвое больше, без панцирной конницы и баталий, в достаточном количестве прикрытых стрелками, без многочисленной артиллерии нам не выиграть. Мы можем лишь рассчитывать, что задержим их… На какое-то время. А дальше как пойдет: королю я послание отправил, в Львиные Врата тоже… Наверняка толпы беженцев уже хлынули в горный проход, минуя крепость, — их пропустят. Но никто не предоставит защиты от горцев, ты должен понимать. Я писал и Совету старейшин, но, кроме того, отправил письмо в гетманство, людей примут, постараются разместить… Однако прокормить их нашими запасами не получится.
— У нас нет других средств, кроме как золотой запас Когорда. Но ведь Торог уже распорядился на его счет и выделил людей для сопровождения груза в крепость. У нас пуда два-три золота и втрое больше серебра. Если этого не хватит на покупку зерна…
— Ладно, — гетман юга опустил руку в примирительном жесте, — сейчас нам нужно выбрать место будущей битвы.
— Да его и выбирать нечего. — Аджей ткнул палкой в схематичный план, начерченный прямо на земле. — На расстоянии дневного перехода от Лецека есть удобное поле с подъемом в сторону города. Оно пересекает тракт, а справа и слева от него растут густые леса. Встанем там — и надежно закроем проход к городу.
— А обойти?
— Обойти можно, но получится солидный крюк, больше чем в полдня пути. Кроме того, эту второстепенную дорогу пересекает один из притоков Данапра, река Быстрая Сосенка. Позиция удобная для обороны.
Бергарский невесело усмехнулся:
— Плавали, знаем… Значит, оборонять будем сразу два рубежа, основной и второстепенный. Придется делить силы… Ну а когда нас собьют?
Аджей попытался усмехнуться в ответ:
— То есть «если» ты и не допускаешь?
— Будь реалистом. — В голосе герцога послышался металл.
Аджей покладисто кивнул:
— В таком случае есть неплохая высота перед самым выходом к городу. Когорд даже планировал там возвести острог, да не сложилось. Но обстрел оттуда отличный.
— Обстрел, говоришь… Что с порохом? Думаешь, они успеют?
— Думаю, уже успели. Когда я пришел в Лецек после поражения у Львиных Врат, — щека Аджея заметно дернулась, а взгляд на мгновение стал колючим и злым, что не укрылось от сохраняющего невозмутимость Бергарского, — для производства пороха мне не хватило селитры. Я очень торопил мастеров, но мы опоздали буквально на пару дней… Однако я отдал соответствующий приказ — и насчет пороха, и насчет литья пушек.
— Думаешь?..
— Как минимум одно-два орудия уже готовы. И чтобы стрелять могли — тоже готово. Не так чтобы очень много — но с отправленными в город мастерами дело пойдет веселее. А так… где-то на четверть от оставленных тобой запасов наверняка уже есть. Но теперь все свободные руки будут заняты производством пороха.
На лице герцога отразилось неподдельное уважение:
— Однако… Мыслил на перспективу? Рассчитывал, что все же отобьешься?
— Отобьюсь не отобьюсь… А мыслить на перспективу меня научил еще Когорд.
Герцог постарался как можно быстрее сменить тему, при упоминании покойного короля ставшую вдруг не очень-то и приятной для обсуждения:
— Сколько нам осталось до этого поля?
— Еще два дня. Так что к подходу заурцев вы успеете хорошенько его перепахать и укрепиться. Гиштанские рогатки, рвы, редуты, люнеты — лишим конницу врага маневра и будем драться только с пехотой. Спешим своих всадников — в обороне и твои шляхтичи, и мои стражи сражаются вполне уверенно, — и преимущество противника будет не столь явным. Всего двукратным.
— Ты прав… Всадники-акынджи, по сути, представляют собой ополчение, их боевые качества не превосходят воинского искусства кочевников, в частности тех же торхов. Пехотинцы из них ты и сам знаешь какие… Дели формируют из югосклабинов — народа, родственного и лехам и рогорцам, но подчиненного султанатом. Лихие всадники, но, спешенные, они не слишком-то и превосходят акынджи.
— Это те самые крылатые всадники, по примеру которых вы сформировали своих гусар?
— А первыми гусарами и были югосклабины, бежавшие от заурцев. Но если дели легкая иррегулярная конница, то гусария — цвет нашей гвардии, лучшая панцирная конница в срединных землях!.. Ну и наконец, сипахи — на наш лад дворянское ополчение, тяжелая, латная кавалерия. Для этих приказ спешиться равносилен пощечине… Нет, драться с нами будут только азепы да ени чиры, ты прав. А вот конный корпус, я уверен, наверняка пошлют в обход. Кстати, твои мастера смогут высверлить еще несколько деревянных пушек?
Аджей утвердительно кивнул:
— Конечно. Но их качество, сам понимаешь, уступает литым орудиям, как и дальность стрельбы.
— Ничего. Я думаю хорошенько перерыть это поле и подготовить две линии обороны, сужая фронт при отступлении. А чтобы прикрыть отход отрядов, было бы удобно использовать картечь — как раз из этих самых пушек. Подрыв земляных нежелателен — слишком большой разлет начинки. А деревянные в самый раз… Замаскируем их, развернув не по фронту, а к флангам, и, когда заурцы начнут теснить наши отряды, они получат картечь в бок!
— Знакомая идея. — Задумчивый тон Аджея вроде бы и скрыл издевку, но герцог все равно сердито нахмурился. — Ну десятка два наверняка изготовят. Это с учетом доставки к началу битвы. Но я думаю, что несколько нормальных орудий необходимо передать прикрывающему переправу отряду.
— Им будет достаточно шести легких, что у нас есть. Сколько дашь людей во второй отряд?
Аджей осторожно прикинул расклад и сказал:
— У меня среди стражей есть две сотни хороших стрелков с композитными луками. Думаю, их и отправлю.
Бергарский удивленно вскинулся:
— А не маловато ли?
— А сколько ты хочешь?! — окрысился Аджей. — Прикрывать обход придется отправить всадников, панцирную сотню я оставляю тебе, а остальных, и мы уже это обсудили, забираю с собой в степь.
Гетман юга помрачнел:
— Все-таки уходишь?
Молодой князь (присягнув Торогу, Аджей лишился статуса наследного принца, став просто князем) твердо ответил:
— Я обещал Торогу прикрыть его отступление — и своими обещаниями не бросаюсь.
— Аджей! Их полторы тысячи против сорока! Можешь смело называть себя великим князем и забыть о том, чтобы лезть в пекло. Никто не вырвется! А в степи…
Недавний соперник Бергарского ехидно усмехнулся:
— Герцог, еще чуть-чуть, и я подумаю, что вы за меня волнуетесь!
Гетман юга, насупившись, парировал:
— А кто-то лезет в пекло за человека, чью жизнь был готов забрать пару дней назад… Но дело не в личной привязанности, не льсти себе…
Аджей вновь коротко усмехнулся.
— …Просто я не уверен, что рогорцы выстоят без тебя. И что будут подчиняться моим приказам.
— Эдрик, — князь впервые назвал сидящего напротив мужчину по имени, — мы сражаемся за свою землю, мои люди не дрогнут и не отступят. А Торог мой названый брат, которому в свое время вы, лехи, — голос Аджея напитался гневом, — не оставили выбора: я знаю о его семье! Да, мы были готовы сражаться и убить друг друга — каждый за свою правду, вот только не по своей воле!
Бергарский упрямо склонил голову:
— А если будет приказ отступать? Ведь он последует — выполнят ли его твои люди?!
— Да, — твердо ответил Аджей. — Вместо себя я оставлю Феодора Луцика. Он крепкий воевода, пользуется у людей большим авторитетом. Феодор безукоризненно выполнит приказ командующего, а люди последуют за ним.
После короткой паузы князь продолжил:
— Но, герцог, я вернусь. Не хороните нас прежде времени, маневренная война в степи — конек моих стражей. Заурцы не бросят за нами всю конницу целиком, впереди наверняка пойдут разъезды акынджи и дели. Но ведь для них наши земли в новинку, а стражи на этом самом месте, — он ткнул палкой в землю, — воюют со степняками больше десяти лет! Они тут каждый куст, каждую кочку, каждый поворот знают, в том числе и места для засад! Так что мы без особого риска перехватим их разъезды — ну а уж если столкнемся с основными силами кавалерии заурцев, сумеем уйти.
Кроме того, не хороните раньше времени и Торога. Он грамотный командир и опытный боец и наверняка продержится до самого падения крепости. Но в Барсе есть подземный ход, он ведет далеко за стены — и мой названый брат помнит об этом. Им можно провести даже коня — так что какая-то часть осажденных вполне может спастись. Естественно, их будут преследовать, но вряд ли заурцы бросят вдогонку более тысячи всадников. А скорее, и менее пятисот. Мы сумеем спасти уцелевших защитников и перебить авангард мамлеков.
— Что же, раз уж решился, не буду тебя переубеждать… — задумчиво протянул Бергарский. — Скажи-ка, а на сколько бойцов пополнения мы можем рассчитывать со стороны рогорцев?
— Хех, — усмешка у Аджея вышла далеко не веселой, — да я выгреб в Корге все резервы! Все, кто был готов и хотел сражаться, либо уже пали, либо стоят здесь. Я очень удивлюсь, если под наши знамена встанет хотя бы пара сотен воинов!
— Но это же их земля!
— Которую завоевал враг! Повторюсь, мужчин практически не осталось, а кто уцелел — уже не бросит семьи. Самые отчаянные и жадные до драки уже здесь, Эдрик, и если ты хочешь, чтобы они хоть что-то показали в бою, то позволь десятникам натаскать их в оставшиеся дни, а не используй на земляных работах.
— Да ты смеешься! — Бергарский ошеломленно вытаращился на собеседника. — И кому ты предлагаешь копать? Шляхтичам?!
— Если хотят жить — да! — жестко ответил Аджей. — Или формируй баталии из своих драгоценных дворян, коль те даже перед угрозой гибели не запятнают себя копанием в земле.
— Ладно, — неожиданно легко согласился герцог, — действительно, для себя же будут работать… Что же, раз все обсудили, давай, пожалуй, спать?
— Верно говоришь, старый воин, пора на боковую.
Князь отвернулся от собеседника и удобно расположился спиной к уже еле тлеющему костру. Впрочем, он будет тлеть всю ночь — бывалые воины умеют беречь тепло и дружат с огнем.
— Думаешь, Якуб успеет прийти на помощь?
Тихий вопрос Аджея заставил сердце Бергарского болезненно сжаться.
— Будем на это надеяться… И сражаться.
Рогорец промолчал — видимо, ответ Эдрика вполне его удовлетворил. Уже через минуту гетман юга услышал мерное посапывание. А вот к самому герцогу сон не шел — ибо на деле вопрос Аджея мучил его едва ли не каждый день.
Успеет ли король? В идеале, если Якуб настоит на добытом самим же Бергарским праве объявлять «посполитое рушение» без воли сейма — то да. Если он не распустил гвардию по поместьям, если шляхта не станет медлить, собираясь под хоругви…
«Как же все это мерзко!» — Эта гневная мысль посетила голову Эдрика, как только он представил себе яростные, с пеной у рта и совершенно бесполезные обсуждения сейма, неповоротливость собирающейся на войну шляхты, кичащейся своими «свободами» на каждом шагу… Ну почему он в свое время решил, что сумеет сделать блестящую карьеру в Республике, этой пародии на нормальное, сильное государство?! Конечно, он уже очень высоко поднялся, невероятно высоко — если глядеть на себя глазами молодого ландскнехта, но ни своим положением, ни отношением к себе магнатов Бергарский не был сегодня доволен. Слишком слаб его патрон-король, слишком Якуб изменчив и ненадежен, слишком сильно его ненавидят магнаты. Вот если бы самому стать королем при поддержке рядовой, забитой шляхты, чьими саблями все же добываются победы…
Герцог не стал развивать эту мысль. Сейчас, перед лицом угрозы заурского вторжения, попытка поднять ракош, начать борьбу за власть будет не только предательством, но и просто безумием. Чтобы выстоять сейчас, нужно сплотить силы, а не дробить их!
«Да, именно поэтому мы с Аджеем и стали союзниками. Здравый смысл и общая опасность примирили нас…» Эдрик бросил взгляд на спящего рядом молодого воина, и мысли его приняли совсем иное направление.
Да, это было неожиданно — вот так вот лежать у одного костра людям, которые пару дней назад жаждали смерти друг друга. Но все меняется: взаимная неприязнь, скорее даже ненависть, все же не исключала уважения друг к другу, а теперь, когда оба военачальника объединили силы перед лицом воистину страшного врага и волевым усилием заставили себя сотрудничать без постоянной грызни, на смену неприязни неожиданно пришла поначалу робкая, но с каждым часом становящаяся все более крепкой симпатия, основанная как раз на взаимном уважении. Бергарский смотрел на Аджея, на лице которого во сне проявились юношеские, практически мальчишеские черты, и вдруг подумал, что у него нет детей, а его недавний враг по возрасту вполне мог быть его сыном…
Тяжко вздохнув, Эдрик перевернулся на другой бок. Волевым усилием отогнав странные, неуместные мысли, он в то же время отметил, что не верит в успех предприятия союзника. Нет, потрепать разъезды заурцев им еще как по силам, наверняка что-то полезное будет можно узнать от языков… Особенно если хоть кто-то сумеет их понять — надо предупредить Аджея, пусть возьмет толмача!.. Но вот в то, что Торог сумеет спастись, Бергарский почему-то не верил. И дело было не в воинской удаче или самой возможности спасения, крохотный шанс на которое действительно остается. Просто Эдрик помнил отрешенность великого князя, когда тот решил возглавить оборону Барса. Так воины идут в свой последний бой — и это выражение на их лицах было хорошо знакомо старому вояке.

Крепость Барс, внутренний двор 

Десять мужчин молча склонились над завернутым в плотный пурпурный плащ телом. Всего десять — из сотни, шедших сегодня в бой вместе с Торогом. Ируг встал чуть в стороне, рядом с седым как лунь паном Ясменем. Только сейчас вдруг стало понятно, что доблестный шляхтич давно миновал рубеж зрелости и проделал дальний путь по дороге увядания…
— Добрая смерть. Достойная воина.
Ируг лишь горестно вздохнул.
— Буду уповать, — Ясмень тряхнул повисшей как плеть левой рукой с плотно перевязанным предплечьем, — что сумею пасть не менее славно.
— И в чем эта слава, — с трудом выдавил из себя Ируг, — погибнуть от рук врага? Что его ребенку от этой славы? Он ведь не запомнил отца и никогда уже его не увидит. Что его жене от этой славы? Ведь его объятия уже никогда ее не согреют… Что нам, рогорцам, от этой славы? Торог был не просто воином, коих сегодня пало сотни, и не просто полководцем — он был нашим знаменем! Символом стражи, символом этой крепости — неслучайно же на его знамени был выткан барс! Теперь же нет ни мужа, ни отца, ни знамени… Только прах.
Пан Ясмень прищурился:
— Воинская судьба изменчива, и каждый из нас может погибнуть в любое мгновение. Каждый из нас имеет семью или когда-то ее имел, каждый был кем-то любим — хотя бы и родителями. Поверь мне, тех, кто пал сегодня от руки великого князя, на юге будут оплакивать с неменьшей болью, что и мы Торога… Но ты не прав вот в чем: после гибели князя кое-что все же осталось — его поступок и его выбор. Он принял командование над обреченными погибнуть в этой самой крепости — ради того, чтобы большая часть войска спаслась. Он вел воинов в бой, вдохновляя их своим присутствием и примером, но ведь будь иначе, и Торог Корг не стал бы знаменем, о коем ты сейчас говорил. Он полководец и правитель, павший в схватке, — а много ли правителей идут в бой вместе со своими людьми? Бесспорно, это рискованно и глупо — но разве присутствие короля на поле брани не вселяет ли веру в воинов? А скорбный конец Торога — это жертва. Жертва ради спасения армии, что, в свою очередь, пожертвует собой ради спасения жителей этой страны. И воинам будет проще примириться со своей участью, зная, что их вождь уже прошел этой дорогой…
В наступивший тишине ясно раздался глухой рокот пока еще далекой грозы.
— Войтек! — позвал Ируг уцелевшего десятника кирасир.
— Да, сотник.
Ируг внимательно посмотрел в темные провалы на месте цепких серых глаз — в темноте их цвет разобрать конечно же невозможно.
— Если решились — действуйте. Дождь смоет следы.
Войтек кивнул и чуть слышно скомандовал:
— Взяли!

— Скажи-ка мне, сотник, а сколько еще людей знают о подземном ходе?
Ируг, еще не совсем поняв, куда клонит старый пан, простодушно развел руками:
— Точно не знаю. Стражи знают наверняка, но уцелевшие есть лишь среди стрелков, да и то их осталось немного. Пикинеры — могли слышать, особого секрета в этом не было, но никто им специально ход не показывал… А в чем, собственно, дело?
— Да ни в чем, сотник… Просто, зная, что в донжоне есть спасительный лаз, не каждый воин станет сражаться до последнего. Кто-то в страхе или отчаянии попробует спастись, за ним побежит десяток, за десятком — сотня… И вот уже заурцы без всякой для себя опасности истребляют обезумевших от страха животных в человеческом облике. В битве это знание не во благо. Поступим вот как: берешь своих стрелков и седлаешь донжон с примыкающими пряслами, когда мамлеки прорвутся, прикроете отход остальных.
— Думаешь, прорвутся?
Ясмень удивленно приподнял брови:
— А почему бы нет? У вас ведь нет под стенами слуховых колодцев?
— Нет, у нас и мастеров…
— Да понятно все. Не было у вас таких умельцев, и крепость вы не готовились защищать от профессиональной армии. Так, предполагали, что может быть… Короче, если заурцы не дураки — а судя по штурму, ребята они не только горячие, но и неглупые, — они подведут мину под северную стену. Ибо насыпанный вами же вал послужит отличным прикрытием их работы. Пару дней им точно придется копать — если, конечно, они не вылезут во рву, что опять же весьма неразумно с их стороны. Ну а если нет, то под рвом придется углубляться… Были бы у вас слуховые колодцы, мы могли бы определить место закладки мины, прокопать лаз навстречу и завалить минеров в их же тоннеле, а порох забрать себе. Было такое, было! Ну а раз определить место подкопа мы не сможем, проще просто подождать.
Ируг с удивлением поднял на шляхтича глаза:
— Так просто — и ждать?! Может, хотя бы на вылазку сходим?
— И на вылазке всех угробим! Нет, я говорю верно; подрывать будут северную стену. И потому на ней мы оставим минимум людей — можно вместо воинов даже чучела поставить. А на южной сосредоточим большую часть гарнизона, посадим в башни как можно больше стрелков. Да, и отдайте моим воинам огнестрелы павших стрельцов!
— Конечно, отдадим. Значит, когда заурцы подорвут стену и потоком хлынут во двор…
— Мы встретим их огнем со стен! — Хищный блеск в глаза Ясменя угадывается даже в ночи. — И будем расстреливать мечущихся по двору азепов, пока не подойдут ени чиры! С ними будет сложнее, но так или иначе, чтобы подняться на прясла, им придется штурмовать каждую башню. Я надеюсь, пан Ируг, что мы продержимся этот день. Стоит равномерно распределить запасы пороха, еды и воды по башням, думаю, все прясла им точно зараз не взять. А ночью, если повезет, уцелевшие отступят к донжону — а уже там вы сумеете их вывести. Ну или… как пойдет.
Ируг задумчиво склонил голову:
— Но, пан Ясмень, а где хотите встать вы?
— В надвратном укреплении. Слишком оно добротное, чтобы запросто отдать врагу.
— Но…
— Да брось, сотник, и не стоит мне выкать — вместе ведь бьемся, плечо к плечу. Я не думаю спасаться бегством и не для того вызвался добровольцем в обреченную крепость, чтобы каждый час думать о собственной жизни. Мне жалко моих людей, но они знали, на что идут, мы воины, и смерть всегда где-то рядом с нами… Если я не ошибся, пан Ируг, у нас есть два относительно спокойных дня. Так что идите спать, а я пока обойду посты.
Шляхтич уже развернулся к сотнику спиной, но потом все же задал волнующий его вопрос:
— Думаете, они сумеют уйти?
Ируг уверенно кивнул:
— Войтек и прочие кирасиры — опытные бойцы, все служили в страже. У них есть шанс. И в конце концов, оставшись в крепости, тело Торога так или иначе достанется врагу. А так есть хоть какой-то шанс…

Глава 6

Варшана, столица Республики 

Серхио Алеман, лейтенант мушкетеров королевы Софии де Монтар.  
Карапуз с добродушной, располагающей к себе улыбкой самозабвенно играет с матерью в саду. Он то с визгом убегает от нее, то, развернувшись, бросается навстречу и врезается ей в ногу, теряя равновесие и изо всех сил цепляясь за платье. И каким же лучащимся счастьем горят его ореховые глаза, с какой нежностью он обнимает Лейру своими пухленькими ручонками, с какой любовью она гладит его по коротенькому, золотистому пушку на голове…
Став невольным свидетелем этой сцены, я испытываю тройственные чувства: с одной стороны, осознавая, насколько интимен момент духовной близости матери и ребенка, я хочу покинуть сад и не мешать им играть. С другой — эти проявления чистой, незамысловатой, искренней любви столь совершенны, что я испытываю острое желание смотреть на их игру, любоваться их улыбками, смехом… И наконец, где-то на задворках души ворочается мрачная, иррациональная ревность — ибо, буду честен с самим собой до конца, я очень хотел бы, чтобы и эта женщина, и этот ребенок были моими. Чтобы я мог разделить их восторг, их чувства не как сторонний, навязанный наблюдатель, а как полноправный член семьи… Да уж, умудрился же я влюб…
— Серхио, — карие глаза Лейры источают тепло, — я даже не знаю, как вас благодарить! Честно сказать, я и представить не могла, что лейтенант гвардейцев способен повлиять на решения королевы! О, если я смогу…
— Не спешите с благодарностью, моя госпожа. — Я виновато улыбаюсь. — Вы, верно, предполагаете, что мои слова никак не повлияли на королеву, хотя я и обратился к Софии с искренней просьбой. Потому эта встреча с ребенком не жест доброй воли… Хотя нет, это именно что жест доброй воли, только вот продиктован он разумом, ищущим выгоду.
Несмотря на то что я несу службу именно на половине королевы, я не так часто вижу Софию. И мой поздний визит к давней подруге — если короткий период симпатии справедливо именовать дружбой — исключение из правил. Но все же ее величество не отказала в аудиенции, однако, услышав мою просьбу, королева чуть ли не взорвалась от гнева, разом превратившись в свирепую тигрицу.
— Да ты с ума сошел, гвардеец?! Ты хоть понимаешь, о чем просишь?! Да у нас и так одни проблемы от этой рогорской твари, от этой немытой степной шлюхи!!!
— Кхм…
— Что?! Ты смеешь мне перечить?!!
Несколько погрузневшая София утратила девичью легкость и гибкость, но все же в значительной степени сохранила свою женственную красоту. Однако сейчас, надувшаяся от злобы, она вызывает лишь отвращение, презрение и… насмешку.
— Ваше величество, я понимаю, что ваша гостья позволяет себе чересчур вызывающее поведение, но ведь это не повод разлучать мать и ребенка.
— Чересчур вызывающее повед… Да при чем тут это, Серхио? — София, успокоившись, будто бы сдулась, разом ссутулившись и заметно погрустнев. — У меня нет ненависти или других негативных чувств к Лейре Корг, да и быть не могло. Как женщина, я понимаю ее чувства… В любом случае, не я запретила ей часто встречаться с ребенком, а Якуб. Но сейчас у нас столько проблем из-за рогорских бунтовщиков, что я даже заикаться не стану о просьбе этой гордячки. — Она лукаво взглянула на меня из-под густых ресниц и, изящно изогнув бровь, игриво усмехнулась. — А ты-то с чего вдруг печешься о нашей гостье? Степнячка вскружила голову?
Игнорируя подковыристый вопрос с ярко выраженной издевкой, я позволяю себе перебить королеву:
— Ваше величество, я ваш гвардеец еще со времен службы в герцогстве Монтар, моя шпага, мое сердце и моя жизнь принадлежат лишь вам. Скажу больше: я давал присягу вашему дому, а не Республике, и служу я вам, а не королю. И если вы говорите так о великой княгине, имея в виду не ее резкость, то, может, есть что-то, о чем я должен знать?!
Пару мгновений София молчит, колеблясь, но ее пронзительный взгляд прямо-таки прожигает меня. Наконец королева, откинувшись на кресло, поворачивается к десертному столику и наполняет бокал великолепным гаскарским — у нас, к слову, лучшие вина в Ванзее.
— Ракош.
Будто бы невзначай брошенное слово, произнесенное совсем тихо, влечет за собой оглушительную тишину. Между тем королева словно забыла обо мне и нашем разговоре, наслаждаясь вином, я же застыл столбом. И только через минуту позволил себе прервать молчание:
— Бунт связан с потерями в последней кампании?
Глаза Софии сверкнули.
— Военные потери есть причина недовольства всей без исключения шляхты, масла в огонь подлило решение короля даровать Рогоре протекторат, а сыну главного мятежника — титул великого князя.
— Но ведь это позволило…
— Да хватит тебе, Серхио, не будь наивным! — Королева со злостью поставила пустой кубок на стол. — Сейчас любое компромиссное решение будет рассматриваться как слабость и использоваться как повод для осуждения. Но правда в том, что любой из магнатов всегда хочет примерить на себя корону. Ранее, когда каждый из них был сам за себя, власть Якуба была в относительной безопасности. Но после того как во главе сейма встал Бергарский и надавил на магнатов, обеспечив королю больше влияния и прав, шляхта обеспокоилась за свои свободы и начала объединяться вокруг наиболее сильных лидеров. Теперь же, когда вся страна недовольна правлением Якуба из-за чудовищных военных потерь и столь малой, скорее, репутационной компенсации Рогоры, магнаты узрили возможность.
— Но ведь они могут низложить короля на сейме без вооруженного бунта?
Горькая усмешка исказила губы Софии.
— Именно это они и хотят претворить в жизнь, пользуясь тем, что председатель сейма герцог Бергарский — единственный, кто поддержал бы Якуба, — отсутствует, подавляя остатки мятежа.
— Но тогда почему ракош?
Королева подалась ко мне всем телом, и в глазах ее вспыхнули гневные искорки.
— Потому что мы не отдадим власть без боя!
Я выждал паузу, не пытаясь даже смотреть Софии в глаза, после чего ее величество довольно быстро успокоилась.
— Приказ об аресте лидеров шляхты уже подписан. Якуб все еще выжидает, еще надеется — но, как только магнаты попробуют сделать первый шаг, муженек начнет действовать. Ему хватит решимости начать борьбу за власть… Вот только герцог Золот уверен, что именно этот шаг станет причиной вооруженного мятежа. Увы, магнаты к нему подготовились, уже стянув к столице верные хоругви.
Я осторожно спросил:
— На какие силы в таком случае рассчитываете вы, моя госпожа?
Королева вновь подняла на меня глаза, грациозным жестом откинув с лица густые волосы:
— Я? Я могу рассчитывать лишь на вас, своих верных ванзейских гвардейцев — целую сотню мушкетеров… Есть хоругвь Золота, и то не факт, что тот выберет сторону Якуба, коль станет жарко. Гвардия? Гусары все шляхтичи, и им очевидны и близки проблемы, что свалились на их сословие в последние годы. Думаю, последней каплей стала новость о публичной порке дворян Бергарским… Наемники, как ты знаешь, разорвали контракты… Алькар, правда, сумел подписать кондотту герцога Мазельского, и та уже марширует к границам Республики, но наемники сейчас так же далеки от Варшаны, как и Бергарский. К обоим отправлены гонцы, но сам понимаешь, что их приближение лишь подстегнет заговорщиков. Одним словом, — она грустно улыбнулась и сразу стала выглядеть беззащитной, — мы нагие перед лицом закованного в сталь врага.
Прочистив внезапно севшее горло, я не удержался, казалось бы, от логичного в данной ситуации вопроса:
— Быть может, вам, ваше величество, стоит отправиться проведать родных?
И вновь София взвилась словно ужаленная:
— Ты с ума сошел?! Я королева, а не жалкая побирушка, вышвырнутая с престола! Уехать в Ванзею, где самая жалкая аристократка будет со смехом тыкать в меня пальцем — вон-де лехская «королева»?! Нет! Да пусть уж лучше я умру — но умру на троне!
Человеку, ни разу не видевшему смерть, тяжело объяснить, что лучше быть самой бедной, но живой простолюдинкой, чем трупом, увенчанным короной. Но вслух я сказал совсем иное:
— Если вдуматься, у вас есть люди.
— Что?!
Однако как быстро меняется настроение этой женщины — от вспышки гнева не осталась и следа. София смотрит внимательно, ясно.
— После капитуляция Торога Корга и разгрома рогорцев у Львиных Врат в королевский плен попало полторы тысячи воинов — закаленных, прошедших горнило боев, умеющих сражаться фрязским строем. Фактически с момента принятия Торогом присяги они уже и не военнопленные, однако их по-прежнему удерживают в закрытых казармах в Варшане. Очевидно, король не решился усиливать великого князя опытными бойцами, а может, увидел в них самих опасность…
— Нет, — с вымученной улыбкой отвечает королева. — Это же просто безумие! Шляхта поднимается против нас из-за бунтарей-рогорцев, а мы дадим им в руки мечи? Да от нас отвернется вся Республика!
— Вы не правы. — Я говорю это твердо, с ноткой властного превосходства в голосе. — Против вас уже и так поднимаются силы, которым вам нечего противопоставить, они сметут вас, как штормовая волна сносит утлую рыбацкую лодочку. И вы сами сказали, моя госпожа, что до последнего будете драться за власть — хоть и знаете, что не обладаете реальной силой. А полторы тысячи закаленных бойцов способны если не перебить мятежные хоругви, то, по крайней мере, защищать королевский замок до прибытия Алькара с наемниками и Бергарского с верными людьми. К тому же, узнав, что его жена и люди в опасности, к гетману юга присоединится и великий князь со всеми воинами, каких сможет поставить под знамя. Что же касается шляхты — рядовые дворяне сами страдают от свобод магнатов. Скинем высшую знать и их прихлебателей, раздадим часть их земель и богатств — и многие шляхтичи с радостью будут славить короля, даже если их свободы будут несколько урезаны… Поверьте, я немало слышал о том, что творится в землях магнатов, да и вы сами наверняка знаете об этом — там правит бал право сильного, а о правах незнатных дворян никто и не вспомнит! Думаю, если правильно все разыграть, то в конце концов вы лишь укрепите королевскую власть. Быть может, сумеете сделать ее даже наследственной!
София призадумалась — выборность королей в Республике низвела престиж лехских монархов, в Ванзее над «королем и королевой» пусть не в открытую, но смеялись. А тут вдруг столь сладкий и манящий наследный титул… Да, есть чем искушаться.
— Ну хорошо, — твердо произнесла королева. — Я поговорю с Якубом, и, если он не растерял остатки мужества и мозгов, король примет мое предложение. Я распоряжусь приводить ребенка к матери — пусть видятся хоть каждый день, по несколько часов кряду. А если она сумеет уговорить своих людей встать на нашу защиту — мы не задумываясь отдадим малыша матери. Но, — на лице Софии появилось хитрое выражение, — ты сам-то понимаешь, что в случае успеха Лейра Корг перестанет быть заложницей в королевском доме? Тебе придется расстаться со своей зазнобой…
Острая боль резанула по сердцу — но всего лишь на мгновение.
— Она замужняя женщина, княгиня, и у меня даже в мыслях не было рассчитывать хоть на что-то. И если эта сильная женщина перестанет томиться в золоченой темнице, я буду лишь рад за нее — как и ее уходу.
Глаза Софии подернулись вдруг томной поволокой, а улыбка из насмешливой стала женственной.
— Верный гвардеец благородно жертвует своими чувствами ради возлюбленной и готов отпустить ее, лишь бы она была счастлива… Как романтично… Да, мы, ванзейцы, умеем любить… Знаешь, Серхио, а ведь это то немногое, по чему я всерьез тоскую, — галантные ухаживания, романтика, настоящие чувства…

Я четко изложил Лейре сложившийся расклад. Женщина спокойно, внимательно и, кажется, чуть насмешливо выслушала меня — но прежде чем она успела дать ответ, я поделился собственными мыслями:
— Госпожа, я уверен, что вы не желаете поддерживать тех, кто предал вас и ваших любимых, кто разлучил вас с сыном, и уж точно не хотите жертвовать ради них своими людьми. Но взгляните на проблему с другой стороны — магнаты поднимут ракош на волне ненависти к рогорцам, для местной шляхты вы и ваши близкие — опасные бунтари. Я боюсь, что в случае успеха их предприятия вас и вашего сына ждет позорная казнь, поверьте, лехи на это способны. Им будет нужен яркий жест, этакий завершающий, эффектный мазок — демонстрация всеобщего желания поставить Рогору на колени, добить ее во что бы то ни стало, разорить страну… Вы и ваш сын как нельзя лучше подходите на роль жертвы, чья кровь заведет толпу.
Лейра упрямо склонила голову, и я поспешил продолжить:
— Подумайте также и о своих людях. Если магнаты решатся казнить беззащитную женщину и невинного ребенка, то истребить воинов, сражавшихся с ними, — особенно безоружных, неспособных за себя постоять, — для них не станет проблемой. Скорее, это логичный, последовательный шаг. А так вы не только защитите себя и наследника, но и позволите своим людям принять смерть с честью, с оружием в руках. Лейра, я даю вам слово чести гаскарского дворянина, что, если дело дойдет до захвата власти магнатами, я умру за вас и вашего ребенка. Но моя смерть не спасет вас и не сохранит любимых вашему супругу.
При упоминании о Тороге вежливое внимание в глазах княгини сменилось целой гаммой чувств: угрюмая тоска, робкая надежда, светлое тепло… И вновь мое сердце резанула отчаянная боль, рожденная собственной завистью и осознанием недосягаемости этой женщины… На мгновение отведя взгляд, Лейра вновь обратилась ко мне уже совершенно спокойно:
— Передайте королеве, что я поддержу ее и призову своих людей защитить ее дом.
Величественный поклон — и княгиня вновь переключает внимание на теребящего ее платье карапуза. А я неожиданно понимаю, что Лейра Корг, по сути, больше королева, чем София де Монтар. Понимание на уровне чувств — но именно понимание. Впрочем, я смогу выразить и словами то, что испытываю: в княгине гораздо больше честности, великодушия, силы духа и внутреннего благородства. Да, именно это приходит на ум, когда я смотрю на эту женщину — сколь прекрасную, столь и недосягаемую, — и позволяю себе мысленно сравнить ее с королевой.

Глава 7

Алпаслан, сотник дели.  
Все, как один, делилер оказались довольно мрачными парнями, неизменно прожигающими меня настороженно-недовольными взглядами. И их можно понять — командира, всеми уважаемого сотника, бывшего если не душой, то как минимум неотъемлемой частью отряда, в одночасье понижают, меняя на какого-то ени чиры. И плевать, что новый сотник сам не в восторге от повышения, что до того он командовал «рискующими головой» и отличился при недавнем штурме — для всадников, носящих имя «бесстрашные», это все шелуха. Что им храбрость, проявленная при штурме крепости? Вот на коне, да в чистом поле…
Впрочем, у меня был приказ, и при его исполнении я не собирался считаться не только с чувствами подчиненных, но, если будет необходимо, и с их жизнями. И ставить себя начал с первых же секунд пребывания в отряде.
— Меня зовут Алпаслан. Это имя мне дали много лет назад, и никто не смеет считать, что я его не оправдал… Я знаю, что вашим командиром был другой человек, что его сняли несправедливо. Так вот, как только мы выполним приказ сераскира и разведаем местонахождение врага, а также его силы, ваш любимый командир вернется в сотню. Но пока вы подчиняетесь мне. Вас зовут дели, о вашей храбрости и мужестве на поле боя ходят легенды, как и о вашем своеволии. Но мне вы будете подчиняться беспрекословно, выполнять любой мой приказ! Если, конечно, хотите выжить. Кто не согласен, пусть выйдет вперед и скажет мне об этом в лицо.
Вся сотня, кое-как построенная передо мной, незамедлительно шагнула вперед.
— Ясно… В таком случае у вас на выбор два пути. Я докладываю командующему корпусом о вашем неповиновении, и сотню расформируют, а десяток наиболее невезучих казнят в назидание другим. Я же вернусь в строй ени чиры и уже никогда не поднимусь выше рядового бойца — кому нужны командиры, неспособные подчинить себе людей? Это первый путь. Второй проще: вы выбираете одного бойца, лучшего рубаку, и он сходится со мной в поединке. Выиграет — и я откажусь от командования вашей сотней. Проиграет — и вы все беспрекословно подчиняетесь мне, как я того и требовал. Так что выберете?
Делилер ожидаемо выбрали схватку. Без всяких совещаний вперед вышел рослый молодой мужчина. Поприветствовав его улыбкой, я пошел навстречу.
По тому, как мой противник обнажил саблю, как встал в стойку, как сделал первый шаг, я понял, что передо мной опытный и легкий на ногах боец. Дели поприветствовал меня клинком, сохраняя в глазах мрачный блеск, но, как только я решил ответить на приветствие, тут же ударил.
Шаг назад — и елмань вражеского клинка встречает застава, стремительно рублю сверху — противник уходит в сторону и наносит удар в бедро. Встречаю его блоком снизу и, довернув кисть, перевожу атаку в горло. Легко прогнувшись назад, дели отступает — и тут же колет навстречу.
Шаг влево — и елмань вражеского клинка лишь проскользнула под мышкой. Обретя опору, рублю по горизонтали, целя в голову. Противник ныряет под саблю с шагом вперед и рубит сверху вниз. Отступ — и плоскость клинка встречает блоком атаку дели…
Мы кружим уже пару минут, росчерки сабель слепят солнечными бликами, а удары со свистом режут воздух. Но взять верх не удается ни одному из поединщиков — кажется, наши силы равны.
Придется рискнуть.
Взрываюсь серией стремительных и жестких ударов, следующих по всем уровням. Делилер невольно отступает, но глаза его горят мрачным торжеством — как только опытный противник подстроится под навязанный рваный темп, он тут же найдет уязвимую брешь. Моя атака больше похожа на отчаянную попытку дожать противника, когда о защите уже не думаешь.
Но я не собираюсь дарить дели даже шанса на победу: замахнувшись для очередного удара, выпускаю саблю из руки, подхватив кистью левой на уровне живота, и одновременно меняю стойку. Стремительный укол левой в длинном выпаде достигает цели: кончик елмани коснулся груди противника, вспоров кожу.
— Ну что, хотел бы убить — убил бы. Моя победа. И помните, мое оружие — ятаган, а саблю в руки я взял из уважения к вам, делилер. Так что, «сорвиголовы», послужите под началом «рискующего головой»?
На этот раз недовольных в строю не оказалось.

— Баши, они опережают нас полдня на пути. Если чуть прибавим темп, нагоним уже завтра к вечеру.
Величественно кивнув Эмину — лучшему следопыту в сотне, — я, сцепив зубы, пришпорил коня. Пусть я и неплохо держался в седле, но до уровня прирожденных наездников дели мне далеко, а долгие переходы верхом мне в новинку. Весь пах и седалище уже отбиты, кожа стерта, и увеличение скорости движения причиняет новые муки.
Впрочем, Беркер-ага поступил мудро: к окончанию разведки я наверняка буду держаться в седле не хуже делилер и не вызову насмешек сипахов своей неуверенной посадкой.
Что касается преследования — к основной задаче глубинной разведки добавилась второстепенная. Позапрошлой ночью кто-то вырезал дальний патруль, и весьма сноровисто, а трупы умело спрятал. Начавшийся дождь скрыл следы, но само по себе нападение вызвало серьезный переполох.
И тем не менее никто бы не узнал, кто и с какой целью напал на часовых, если бы мои дели не умели читать следы. Впрочем, нам, скорее, повезло — маршрут беглецов совпадает с нашим, а Эмин случайно обнаружил вчера след десяти всадников на границе прошедшего дождя. Внимание следопыта зацепилось за свежесть отпечатка копыт и форму подковы — такие использовали склабины, но не наши всадники. Сложив оба факта воедино, я предположил, что следующие впереди всадники противника и напавшие на патрульный пост — одни и те же люди.

Барон Владуш Руга, полковник стражи.  
Давно уже привычный пейзаж степи, что неизменно снился мне в годы, проведенные вдали от Рогоры, и сегодня не радует разнообразием. Бескрайнее — покуда хватает глаз — море колышущихся на ветру ковылей, да редкие чахлые деревца, одиноко возвышающиеся над практически плоской землей. Впрочем, эти места мне уже хорошо знакомы — недаром я целых десять лет провел на границе Корга и Великого ковыля. Вот там вдали, к примеру, есть небольшой овраг, скрытый высокой травой от любопытных глаз. Впрочем, его можно найти по кабаньим тропам да многочисленному хрюканью. Хотя, скорее всего, — было можно… Многие поколения стражей находили приют в том овраге — на дне его бьет полноводный ключ, образующий крохотное озеро, вода которого, в свою очередь, питает дубовую рощицу. В ней и обитало кабанье семейство, неизвестно каким образом забредшее в степь… Периодически одна-другая свинья попадала в наши желудки, но мы старались не переводить поголовно столь редких здесь животных. Однако сколько лет прошло с тех пор — возможно, обглоданные кости последних свинок уже давно скрыты землей…
А вот там впереди виднеется небольшой холм, бывший когда-то усыпальницей-курганом какого-то родовитого степняка. Время сровняло землю, источило камень грубо тесанного истукана-бабы — и все же, без преувеличений, с этой высоты открывается вид на пяток верст вокруг. Поэтому двойку самых резвых дозорных я заранее отправил вперед — и младший боец уже практически поравнялся со мной, спеша доложить результаты наблюдения:
— Господин… Господин полковник…
Без особого раздражения, но и без всякого тепла в голосе коротко бросаю:
— Отдышись.
— Есть… Господин полковник, в шести верстах от нас замечен отряд под сотню всадников, следует со стороны заурцев.
— Хм, вот, значит, как…
Я не смог остаться в стороне, зная, что мой сын будет сражаться с лехами практически без шансов выжить. Потому честно довел беженцев до отрогов Каменного предела, обтекающих Рогору с востока, — как и обещал Аджею. И только после бросил клич среди воинов — вернуться и принять бой вместе с братьями. Впрочем, родные большинства юношей, только-только пришедших в стражу, или уже погибли, или находились среди бросивших возделанную землю вольных пашцев. Так что под мой стяг набралось едва ли полторы сотни добровольцев. Взяв со Сварга клятву беречь семью сына, я с бешеной скоростью повел сформированную хоругвь назад — в душе понимая, что уже не успею.
Вчерашняя встреча с сотней акынджи посреди степи была неожиданной для обоих отрядов. Нет, заметили мы друг друга на значительном расстоянии, но, приняв заурцев за торхов, я тут же бросил хоругвь вперед — боялся, что кочевники не примут бой. Однако легкие всадники султаната и не думали избегать драки, ударив навстречу.
Схватка была скоротечной и очень кровавой. Я сумел построить своих юнцов полумесяцем, выведя на фланги немногочисленных стрелков. И когда заурцы — перед сшибкой я уже понял, что ошибся в определении неприятеля, — ударили клином прямо в центр чаши, с флангов в упор по врагу отстрелялись лучники, грянул редкий залп самопалов. Яростную атаку акынджи приняли на себя лучшие рубаки и всадники, вооруженные пиками — и они устояли, хоть и подались назад под ожесточенным напором врага. Зато фланги сумели обтечь клин заурцев, зайти к ним в тыл и в конце концов окружить. В часовой рубке пала вся сотня противника — но и выбили они под шесть десятков моих стражей… Так что, определив в конвой раненым еще десяток, сейчас я имею под рукой лишь восемь десятков воинов.
Зато уже с боевым опытом — что немаловажно. И новости, полученные от языка (заурец, как оказалось, знал торхский, как и я), были, с одной стороны, пугающими, а с другой — давали надежду на еще одну встречу с сыном.
И вот сейчас, в шерсти верстах от нас в сторону баронства Корг — и ушедшего в его пределы объединенного войска Рогоры и Республики — следует сотня всадников. Готов побиться об заклад, это всадники врага.
Решение о схватке приходит в считаные секунды, хотя после полученных от языка известий я пытался забрать как можно сильнее на север и избежать драки. Я хотел поберечь мальчишек, но, скорее всего, обнаруженный нами отряд — это не просто дальний разъезд заурцев, это глубинная разведка. Раз мы следуем в одном направлении и к одной цели, схватка неминуема: в конце концов враг обнаружит нас. И пусть под моим началом осталось всего восемь десятков бойцов, зато я знаю отличное место для засады в семи верстах к северу отсюда.
Следующие три часа мы на рысях следуем к степной роще, одной из немногих в здешних местах. Вообще-то была вероятность, что на ее месте окажутся лишь старые, трухлявые пни — да и те вольные пашцы могли выкорчевать. Но ни память, ни интуиция меня не подвели: роща обнаружилась на том же месте, где была десять лет назад, да еще и разрослась.
Остальное было старо как мир: используемый мной прием сотни раз повторялся как степняками всех мастей, так и стражами и витязями ругов — и работал по-прежнему безупречно…

Алпаслан, сотник дели.  
— Командир, десяток всадников в полутора верстах к западу отсюда!
Эмин дышит часто, с жадностью втягивая в себя воздух, в его глазах горит неподдельный азарт. Гончая взяла след, не иначе…
— Не горячись! Ты же сам сказал, что мы догоним их лишь к вечеру?!
— Да, баши! Это так! Но это наверняка были склабины! Вполне может быть, что и наши!
— А что следы?
Эмин на мгновение замялся:
— Забирают на запад.
— Значит, это не тот десяток.
— Они могли вернуться. Но в любом случае мы не можем оставить всадников противника в тылу, следуя за войском врага. Они донесут своим — и тогда за сотней начнется настоящая охота!
Тут следопыт прав. Ну что же…
— Бери два десятка дели и преследуй склабинов. Нагонишь — бей, встретишь более сильный отряд — отступай. Мы будем держаться за вами.

Барон Владуш Руга, полковник стражи.  
Два десятка лучников я спрятал в роще, пятнадцать стрелков с самопалами оставил при себе, присоединив к голове засады еще десяток всадников. Оставшиеся два с половиной десятка заняли позицию с противоположной стороны рощи — двойная ловушка готова.
«Приманка» показалась примерно через полтора часа. За это время мы успели отдохнуть и даже немного заскучать, но, как только в пределах видимости показались две конные группы, мои бойцы тут же подобрались.
Однако отряд преследователей на удивление мал — всего около двух десятков всадников. Что же, командир противника явно неглуп — не бросил в погоню всю сотню. С другой стороны, если отчаянно медлящие стражи, чуть ли не в открытую позволяющие себя догнать, были столь незначительны числом, сил врага было бы как раз достаточно для их перехвата.
Но в то же время, разбив сотню, заурец ослабил отряд, дав нам возможность уничтожить его по частям. Кроме того, его основные силы находятся явно где-то рядом — и вступят в бой, как только дозорная группа ввяжется в драку. Значит, засады ему все равно не избежать…
— Второй вариант. «Крик пустельги».
Страж-сигнальщик кивнул, набирая в грудь воздух…
«Крик пустельги» — условное обозначение одного из двух вариантов действий засады. В данном случае, по сигналу, точь-в-точь похожему на крик одноименной птицы, «приманка» оттягивается к противоположной от нас оконечности рощи. В общей сложности моих бойцов будет практически в два раза больше, чем врагов, должны справиться.
Почуяли заурцы засаду или нет — преследования они не бросили. Вначале меня немного смутил их внешний вид — пардусовые, рысьи и волчьи шкуры в качестве попон и одежды, конструкции с орлиными перьями за спиной, точь-в-точь как у лехской гусарии, вогнутые щиты и шапки, также украшенные перьями… В первые секунды я даже испугался, что мы ошиблись и заманиваем в засаду лехов, но вскоре я вспомнил, что внешний вид крылатые гусары позаимствовали у заурских всадников-дели, «сорвиголов». Не самый простой противник…
Фланговую атаку второй засадной группы заурцы успели встретить развернутым фронтом, в пики. Десяток «приманки» тут же прекратил бегство и, обратив коней, ударил с тыла в сабли. На противоположной оконечности рощи завязалась отчаянная рубка, в воздухе повис сплошной звон скрещиваемых клинков, яростный рев, ругань на обоих языках… и обреченные крики раненых.
От отряда заурцев отделился всадник, отчаянно нахлестывающий жеребца, — спешит призвать на помощь, нас он не должен был заметить. Что же, подождем…
Как и ожидалось, основные силы дели показались примерно через двадцать минут — к тому моменту, когда сабельная рубка подошла к завершению. Заурцев перебили — еще бы, три с половиной десятка всадников против двух! — но от засады уцелело лишь семь всадников, способных держать оружие. Еще пятерых стражей — неоперившихся юнцов, коих я повел в пекло! — посекли так, что лишь бы выжили… Расклад явно не в нашу пользу — радует лишь отсутствие у заурцев огнестрельного оружия. Если во втором отряде противника не будет стрелков, то у нас есть шанс…
Между тем заурцы, отчаянно нахлестывая коней, спешат к месту схватки. Они показались чуть в стороне от своей первой группы — что же, разумно — и сейчас заходят к роще слева, прямо на уцелевших стражей. Последние, повинуясь моему приказу, не изображают из себя героев, а со всей прытью уходят. Вот только им приходится на скаку придерживать раненых, отчего скорость бегства не столь велика…
Всадники дели лишь ускорились, видя беззащитность добычи. Да, похоже, их командир сейчас кусает локти от досады — отправил людей на смерть, не сумел защитить от ловушки… Впрочем, трезвости мысли ему не занимать — отряд разделяется и начинает обтекать рощу с обеих сторон.
— Передай лучникам, пусть подбираются ближе к нам и бьют в упор, как только раздадутся выстрелы. Не раньше! Дают три залпа — и к нам на выручку.
Вестовой кивнул и углубился в рощицу.
— Стрелки! Приготовились!
Негромко поданная команда раздается в тот миг, когда уцелевшие стражи поравнялись с головой засады. А грохот копыт по земле звучит все явственнее…
— Огонь!
Залп полутора десятков самопалов бьет в голову вражеского отряда, выкосив десяток скачущих впереди всадников.
— Вперед!
Короткий разгон — и пика в моей руке дергается от удара, граненый наконечник разит незащищенный правый бок не успевшего развернуться всадника. И тут же до предела свешиваюсь в седле, выпустив древко оружия — наскочивший слева дели молниеносно атаковал копьем, я едва успел уйти от укола.
Выпрямляюсь — и сабля со свистом покидает ножны. Короткий удар пятками, жеребец подается вперед, кончиком елмани достаю открывшегося справа заурца, наседающего на молодого стража. И тут же обратным блоком встречаю мощный, разящий удар; довернув кисть, рублю наискось навстречу, склонившись к холке коня. Незащищенная шлемом голова дели окрасилась кровью.
— А-рра-а-а!!! — раздается в тылу боевой клич заурцев.
Эх, сейчас будет жарко…

Алпаслан, сотник дели.  
Как я мог купиться?! Как мог попасться в столь явную ловушку?! Как такое вообще могло со мной случиться?!
Гнев жаркой волной ударил в голову, красная пелена застилает глаза. Схватка с конным отрядом противника близится к завершению, но от этого не легче — я потерял половину, если не больше, всадников, это не считая гибели двух десятков дели Эмина. А ведь я предупреждал, я чуть ли не просил поворачивать назад при первых признаках засады! Кроме того, мы подняли шум — теперь нечего и думать подобраться к основным силам врага незаметно и преспокойно уйти. Наверняка враг хватится крупного разъезда, да и звук от огнестрельного залпа разносится далеко…
Сцепив зубы, со звериной яростью наблюдаю, как тает отряд противника — мои всадники лучше владеют клинками, а противостоят им в большинстве своем безусые мальчишки, дети. Нет, ени чиры в их возрасте покидают корпус и становятся полноценными бойцами, но это не отменяет превосходства опыта и лучшей выучки ветеранов над юнцами. И сейчас в окружении бьются едва ли чуть больше двух десятков склабинов — против четырех моих.
Мое внимание привлекает старый уже вояка с седой головой и испещренным сабельными шрамами лицом. Он единственный из склабинов закован в кирасу — и прикрывает своих мальчишек, словно живой щит, успевая защищать сразу трех, а то и четырех бойцов. На благородном лице воина написана такая боль и отчаяние за своих людей, что на мгновение мне становится жаль врага — но только на мгновение. Ибо именно благодаря ему я уже потерял большую часть сотни и, судя по всему, не выполню приказа Беркера-ага.
Старик сумел отвести очередной разящий удар сабли от сражающегося справа юноши и неуловимо контратаковал, стремительным уколом ссадив наседающего на того дели. На моих глазах пятого.
— Баши мой!!!
К старику приблизился Челик — рубака, столь достойно принявший меня в сотню. Повинуясь какому-то чувству, я останавливаю его и направляю коня вперед, в гущу схватки — отчего-то я уверен, что именно моя рука должна оборвать жизнь седого воина.
В схватке наступает короткая пауза: в бою сходятся командиры. Приблизившись к противнику, понимаю, сколь тяжело ему дается лихая рубка — щеки горят, по лицу обильно течет пот, а грудь ходит ходуном от тяжелого дыхания. И вновь сердце сжимается от необъяснимой жалости — впрочем, лишь на мгновение.
— Гордись: ты примешь смерть от моей руки!
Язык склабинов давно перестал быть мне родным, и забытые слова с трудом срываются с губ. Но воин понимает меня и, кривясь от гнева, тяжело рубит сверху.
Ловлю себя на мысли, что лицо его отчего-то кажется смутно знакомым — и тут же принимаю удар на плоскость сабли. Со скрежетом скользнув ею под вражеским клинком, круговым движением кисти отправляю кылыч вперед, целя острием в горло. Старик перекрывается блоком и бросает жеребца вперед, потеснив меня. Рубящий удар сверху встречаю заставой — и, ругнувшись, рассекаю елманью шею вражеского коня. Противник имел преимущество в схватке конным — что же, я его спешил.
Неожиданно за звоном стали и воинственными криками явственно угадывается приближающийся гул копыт. А в следующую секунду над полем боя повисает оглушительное:
— Гойда-а-а!!!

Аджей Корг, князь Рогоры, командующий арьергардом.  
Мои дозорные, остающиеся невидимыми для неприятеля, засекли отряд всадников врага примерно пару часов назад. Некоторое время мы медлили, сопровождая противника на границе видимости так, чтобы не потерять его из виду и в то же время не обнаружить себя. Я не был уверен, что замеченная сотня не является авангардом значительно более крупного отряда.
Однако час назад от противника отделилась небольшая группа всадников, после чего оба отряда перешли на бодрую рысь и сменили направление движения. Кто-то из ветеранов стражи, служивший в здешних местах, предположил, что заурцы двинулись к небольшой роще — в свое время воины приграничья любили устраивать в ней засады. Решив рискнуть, я приказал увеличить скорость движения, сближаясь с заурцами.
Когда же мы приблизились к роще, сразу стало понятно, что враг принял бой: увлеченные схваткой и не замечая нас, всадники противника разделились на две группы и на скаку обошли массив деревьев. А вскоре ударил залп…
— Вперед!
Сотня стражей, одна из шести, что я вывел в степь, перешла с рыси на галоп и во весь опор помчалась к месту схватки. Сердце кольнуло недоброе предчувствие — сражающиеся с заурцами явно не из числа моих всадников, а значит, это прорывающиеся из Барса воины. Торог!
Стена деревьев внезапно обрывается — и перед глазами открывается картина избиения стражей заурцами, своим видом крайне напоминающими крылатых гусар. На лошадях осталось едва ли два десятка наших воинов против вдвое большего числа рубак врага. И, судя по совсем еще юным лицам и отсутствию доспехов на отчаянно сражающихся бойцах, это далеко не кирасиры Торога.
— Гойда-а-а!!!
Удар сотни в единый миг сминает, опрокидывает порядки заурцев. Уцелевшие победители, в одночасье ставшие побежденными, прижаты к деревьям и яростно рубятся, стараясь как можно дороже продать свои жизни. И, судя по накалу схватки, все уцелевшие — отменные бойцы.
Сам я не лезу в гущу боя, вместо этого лихорадочно всматриваюсь в лица уцелевших юнцов, выдержавших столь суровое испытание. Командира среди них не видно…
— Кто вас вел?
Ошалевшие от боя и неожиданного спасения молодые воины меня, кажется, просто не услышали.
— Кто вас вел?! Кто командир?!
Ближний ко мне страж с трудом размыкает запекшиеся губы, поначалу он издает лишь невнятный хрип и, уже прочистив горло, еле слышно произносит:
— Полковник Руга.
Сердце будто зависает в воздухе, в груди ощущается лишь глубокая, всеобъемлющая пустота:
— Где?!
Парень указывает направление окровавленной саблей. Соскочив с коня, со всех ног бросаюсь к распластавшемуся на земле отцу, которого просто не разглядел из-за туши свалившегося рядом коня.
— Папа!!!
Старый вояка с глухим стоном разлепляет веки и обращает в мою сторону мутный взор. Жив!
Лихорадочно осматриваю отца на предмет ран, но, кроме посеченного панциря и нескольких неглубоких порезов, ничего критичного не замечаю. Глаза вдруг застилает белесая пелена, растерявшись в первое мгновение, я не сразу понимаю, что это слезы. Слезы счастья…
Мое внимание отвлекает яростный рев и дикий визг лошадей: каким-то чудом группа из трех заурцев умудряется прорваться сквозь плотное кольцо стражи. Они нахлестывают коней, стремясь как можно скорее сбежать с места схватки.
Ну как же…
— Живьем! — успеваю выкрикнуть команду, одновременно вскидывая самопал.
Гулкий хлопок выстрела — и жеребец под ведущим всадником кувырком валится на землю, сбив ногу позади идущим, однако заурец каким-то чудом умудряется выпрыгнуть из седла до сокрушительного падения.
В следующие пару минут обоих всадников выдернули из седел ловко наброшенными арканами. Спрыгнувший же лишь начал шевелиться. Мое внимание привлекает его одежда, скорее, даже некое подобие формы — его товарищи облачены в пестрые звериные шкуры, а на этом всего лишь синие шаровары, подпоясанные белым кушаком, да что-то вроде синей длиннополой рубахи.
— Этот воин! Он командир отряда врага! Он дрался с полковником и подло ссадил его, убил коня! — указывая на заурца, обличает его страж, рассказавший мне про отца.
Бросив короткий взгляд на начавшего приходить в себя родителя, я разворачиваюсь лицом к врагу, одновременно потянув саблю из ножен. Дикая, звериная ярость заполняет сознание, из гортани вырывается скорее рык, чем человеческая речь:
— Он мой!..

Алпаслан, сотник дели.  
Тяжело поднимаюсь с земли, одновременно нашаривая в высокой траве выпавший при падении кылыч. Взгляд еще туманится от удара оземь и захватывающей разум лютой ненависти. Уже понятно — это конец, переданная в мое подчинение сотня погибла, а вместо блистательного продвижения по службе я добился лишь бесславного конца в безымянной степи. Впрочем, как же — ведь это моя Родина. Как символично обрести конец на родной земле в качестве ее врага…
Последняя мысль неприятно резанула сознание. Глухая, черная злость на самого себя и склабинов, да лютая, изматывающая душу обида разом подчиняют и сердце и разум, вытеснив из них прочие мысли и чувства. Пальцы до боли сжимают рукоять клинка…
Каждое мгновение я жду смерть от пули или стрелы, жду, как добрый десяток склабинов навалятся и посекут меня саблями. Но вместо этого над степью, усеянной трупами, повисает какая-то давящая тишина, прерываемая лишь стонами да всхлипами раненых.
В голове промелькнула трусливая мысль о сдаче в плен и сохранении жизни, но я тут же прогнал ее. Ени чиры Алпаслан не запятнает свою воинскую честь несмываемым позором и не станет цепляться за жизнь, когда доверившиеся ему люди приняли смерть из-за его ошибки!
Ко мне направляется высокий — с меня ростом — крепкий воин, уверенно сжимающий в руке практически такой же, как у меня, кылыч с расширенной елманью. Его лицо горит гневом, он что-то говорит, но я не могу разобрать слов.
Вот он, шанс достойно умереть! Я буду не я, если это не командир подоспевших склабинов!
Вспомнив павшего великого князя, тяжело опираюсь на саблю, изображая обессиленного схваткой и падением воина. Что же, склабин, посмотрим, каков ты — купишься или нет?
Но противник не спешит слепо бросаться вперед, он подходит уверенно, не спеша — словно неотвратимо накатывающая смерть. Кажется, что вот-вот остановится — на предельной для моей атаки дистанции…
И тогда я бью — сбросив маску беспомощности.
Кылыч сверкающей молнией описывает широкую дугу, встретив сталь вражеского клинка у самой головы склабина. Прыжок вперед — и вновь сокрушительный, рубящий, теперь справа, удар, и вновь блок. Рывком наваливаюсь на скрещенные клинки, чуть потеснив врага, и, высвободив кылыч, стремительно рублю по горизонтали. Противник принимает атаку на плоскость опущенной вниз сабли, доворачивает, одновременно прихватив мою кисть — и тут же я лечу вниз, сбитый резкой подсечкой…

Аджей Корг, князь Рогоры, командующий арьергардом.  
Рублю сверху вниз — но лезвие сабли лишь вспарывает землю, где мгновение назад лежал заурец. Противник проворно откатывается и тут же гибким прыжком вскакивает на ноги. Ловок…
Рывок вперед с атакой по горизонтали, блок — и тут же рублю снизу вверх, поднимая ударом клинок врага. Доворот кисти — и сабля по диагонали обрушивается сверху на раскрытого заурца, но последний каким-то чудом успевает среагировать, присев на колени и закрывшись скользящим блоком. Мгновение — и он вновь на прямых ногах, а кылыч, описав дугу, летит мне в голову.

Алпаслан, сотник дели.  
Противник вскидывает левую руку, принимая удар на стальной наруч, тяжелый клинок пробивает его, погрузившись лезвием в плоть, но склабин тут же с силой рубит под острым углом в нижнюю треть кылыча. Удар, пришедший на плоскость клинка, вырывает его из кисти.
В следующую секунду, отчаянным прыжком бросив тело вперед, я врезаюсь плечом в живот противника, прихватив того под колени. Склабин ожидаемо опрокидывается вместе со мной — но я оказываюсь сверху. В одно мгновение ножны покидает кривой бебут и заносится для удара сверху…
— Аджей!!!

Барон Владуш Руга, полковник стражи.  
С трудом поднявшись с земли, я доковылял до места схватки, опираясь на подставленное плечо незнакомого стража. И лишь встав перед невидимой линией, незримо очерчивающей место поединка, смог выпрямиться, ловя каждое мгновение бешеной пляски клинков. Сердце невольно наполняется отцовской гордостью за воинское искусство сына, и тут же его схватывает при виде раны. В следующее мгновение отпускает — Аджей ловко обезоружил противника, а через секунду оно и вовсе замирает при виде занесенного над сыном кинжала:
— Аджей!!!
Заурец замирает, словно парализованный моим криком, и сын обрушивает тяжелый удар рукояти сабли на челюсть врага, опрокинув его на землю. Рывком встав, он заносит клинок для добивающего удара.
— Аджей, стой!!!
Еще не веря в пронзительную, жуткую догадку, я с трудом ковыляю вперед.
— Погоди, сын, не спеши. Эй, заурец!
Командир дели ошалело крутит головой, пытаясь прийти в себя после тяжелого удара.
— Ты ведь понимаешь мою речь, верно?
Лежащий на земле мужчина с презрением поднимает на меня глаза — такие знакомые, ярко-зеленые глаза…

Алпаслан, сотник дели.  
Все кончено, я проиграл — и утратил возможность уйти достойно, с честью. А все треклятый старик со своим криком — жаль, что не успел добить его… Вот он, снова обращается ко мне, что-то спрашивает, видать, хочет допросить, решил сохранить языка! Да сейчас, как же! Я никогда…
— Злата.
Мысль обрывается, так и не достигнув логического конца. А между тем старый вояка присаживается на корточки рядом со мной и, внимательно глядя мне в лицо, продолжает:
— Среднего роста. Золотые волосы. Ярко-зеленые глаза, чуть раскосые, как и у тебя. Овал лица… в султанате таких женщин зовут луноликими… Твоя мать выглядит так?
С трудом разлепив губы, я еле вымолвил непослушным языком:
— Выглядела.
Старик удовлетворенно кивнул. Он сохраняет невозмутимый вид, но загоревшиеся глаза выдают нешуточное волнение.
— Как зовется твой род? Если она назвала тебе имя, должна была назвать имя рода!
Сердце бешено забилось, когда я осознал происходящее. Еще не до конца поверив в случившееся, я с волнением — ибо страшусь, что ошибся, — произнес:
— Руга. Мое имя при рождении — Аджей Руга.
Глаза воина-склабина стремительно полезли на лоб. А старик, сложив губы в подобие вымученной улыбки, с потаенной горечью произнес:
— А мне при рождении дали имя Владуш. Владуш из дома Руга. Где сейчас мама, сынок? Что с ней?!

Часть вторая
День помощи

Глава 1

Осень 107 г. от восстания мамлеков 

Алпаслан — Аджей Руга.  
Неплохой вечерок — еще довольно тепло, и выгоревшая на летней жаре степь обдала вдруг ароматами свежей травы и цветов. Даже странно — откуда? Послушная кобылка мерно переступает копытами, я покачиваюсь в седле, придавленный бесславной гибелью доверенного отряда, внезапным пленом — и встречей с собственным отцом.
— Эй, заурец!
Я даже не поворачиваю голову в сторону… брата? Тезки? Похоже, что все-таки брата, раз отец называл его сыном. Впрочем, о чем это я? Мои братья служат в корпусе ени чиры, а мой отец… Хотя назвать Беркера-ага отцом язык все же не поворачивается. Между тем кровный родственник — а он действительно похож на меня — никак не успокоится:
— Что с крепостью? Что с Торогом? Сколько уже было штурмов?!
Вот ведь заноза… А интересно, этот Аджей и Аджей Корг — не одно и то же лицо? Если так, сегодня я чуть ли не лишил Родину второго вождя.
Да нет, глупость, так не бывает…
— Эй! Не стоит делать вид, что ты меня не понимаешь и не слышишь!
Я отвечаю лишь презрительной ухмылкой.
— Ну хорошо, молчи… — Братец медленно так, злобно тянет слова. — Мы ведь взяли двух твоих всадников, забыл? Тебя-то я не трону, отец не позволит, а вот одного из них, самого стойкого, я лично выпотрошу так, что даже торхам стало бы жутко! Второй, я уверен, выдаст все и всех, а после, ночью, я позволю ему бежать. Прибыв в ваш лагерь, он с радостью расскажет о своем чудесном спасении и командире, специально заведшем сотню в засаду рогорцев… а после преспокойно следовавшем верхом, со свободными руками!
В словах презренного склабина есть логика, но даже если он все это провернет — никто не поверит наговорам рядового дели.
— Забыл спросить, — отвечаю с самой гнусной из всех доступных ухмылок, — как там рука? Не болит?
Лицо братца исказилось ненавистью. Невольно тряхнув забинтованным предплечьем, он направил коня вперед и, уже обогнав меня на полкорпуса, с презрением выплюнул:
— Предатель.
Кем-кем, а предателем я никогда не был. И потому в следующий миг не сдержал гнева, поднявшегося из самой груди:
— Предатель?! Я-то предатель?! А кого я предал?! Кому изменил, кого бросил? Своего отца в три года, когда нас с матерью похитили торхи?! Или, быть может, это он не защитил нас от кочевников, не выкупил из плена?! Где он был, когда нас полонили?! Где он был, когда моя мать стала наложницей, а меня шпыняли на грязной кухне?!
Забытые слова с клекотом прорываются из горла, возможно, их звучание и непривычно для слуха склабина, но он меня понимает. Однако моя гневная речь не производит на родственника никакого впечатления, он лишь с презрением бросил:
— Уймись. Развел тут…
Я с негодованием замолчал, в душе кляня себя за слабость. Но тезка вдруг прервал повисшее было молчание, веско бросив:
— Десять лет. — А после секундной паузы продолжил уже совершенно другим, высоким, сильным голосом: — Десять лет твой отец провел на границе со степью… Да, его не было рядом, когда на ваш с матерью конвой напали — иначе пал бы, до последнего защищая вас… Будь в этом уверен. А после… Он бросился в погоню с горсткой воинов и углубился в степь так далеко, как никто до него в Рогоре. Увы, настигнуть похитителей семьи Владуш не смог — торхи, пленившие тебя с матерью, будто сквозь землю провалились. Впрочем, немудрено: степь широка, ты сам видел… Следующие пять лет барон Руга на собственные деньги нанимал воинов и мужчин, потерпевших от торхов и желающих отомстить. Во главе собранных отрядов он прорывался глубоко в ковыли, громил кочевья, уничтожал брошенные наперехват отряды, полонил знатных степняков на обмен… Он искал хоть какие-то сведения о семье — и не находил, несмотря на все усилия. А через пять лет деньги кончились, наемников стало не на что покупать, многие мстители из числа рогорцев погибли в походах… Но и тогда отец еще пять лет вершил свое возмездие. Он перехватывал вторгшиеся в Рогору отряды кочевников и безжалостно их истреблял с мизерной горсткой самых верных людей — а если сил было недостаточно, уводил торхов от поселений мирных жителей.
Прервавшись ненадолго, брат без всякой озлобленности или раздражения ко мне продолжил:
— Десять лет, Аджей, десять лет он не мог простить себя, что не оказался в ту злополучную ночь рядом с вами — и не умер, защищая вас. Десять долгих лет он мстил степнякам, каждый день рискуя головой. Торхи прозвали его Пеш-архан, свирепый волкодав… Такие прозвища степняки просто так не дают… Так что ты, его сын, не имеешь никакого права отворачиваться от отца, не имеешь никакого права обвинять его в случившемся! Поверь, все, что было в человеческих силах ради вашего спасения, ради вашего возвращения — он сделал.
Несколько минут мы молча едем рядом. Брат не спешит меня прерывать, я же потрясенно осознаю услышанное, отчаянно сопротивляясь набежавшим вдруг на глаза слезам. Будто какую-то плотину в душе прорвало, будто не было шестнадцати лет в корпусе ени чиры — будто я все тот же забитый мальчишка на кухне, отчаянно мечтающий о том, чтобы родной отец вызволил нас с мамой…
Десять лет мой отец искал нас… Десять лет… Когда мама давно уже родила дочерей новому мужу, а я старательно готовился к судьбе ени чиры в корпусе, — мы оба выкинули его из сердца, оба забыли о нем… А он — нет, не забыл нас… Да, Аджей прав, я действительно предатель…
Я отчаянно пытаюсь прочистить горло, чтобы мой голос не дрожал:
— Я как-то ненароком слышал разговор в доме человека, выкупившего нас с мамой… Так вот, он говорил что-то о людях, привезших нас на торг, говорил, что они пропали в степи. Быть может, отец и настиг наших похитителей — но в бою пали все, кто знал хоть что-то…
— Может быть…
Какое-то время мы снова едем молча. И удивительное дело — я уже не испытываю к недавнему противнику злобы или даже неприязни! Более того, у меня вдруг возникло ощущение, что я давно знаю этого человека, что он действительно мне… родной?!
— Аджей… Аджей, слышишь меня? Прошу тебя, скажи — что с крепостью? Барс держится? Что с Торогом Коргом — может, ты слышал о нем?
Некоторое время я собираюсь с мыслями, чтобы ответить.
— Аджей…
— Я слышу тебя… брат. Но я привык к другому имени — Алпаслан, на нашем языке это значит лев… Спрашиваешь про крепость?.. Но ты ведь воин, а значит, должен понимать: твои враги — это люди, с которыми я вырос и воевал вместе, мои соратники. Я делил с ними кусок хлеба — и дыхание смерти. Ты воин, и ты понимаешь — я присягал. Мне очень жаль, и вряд ли ты поймешь как сильно, что я не знал ни тебя, ни отца, что мою маму увели в полон… Но мой народ — там. И я тебе ничего не скажу.
А кстати, мама ничего не говорила о тебе — а раз мы похожи, значит, ты мой брат, но лишь по отцу?! И ты мой ровесник — выходит, он все же забыл ее и взял в жены другую женщину?!
Аджей лишь невесело усмехнулся:
— Нет, отец никогда не знал других женщин после мамы. Твоей… мамы. Хотя я долгое время считал ее своей…
Видя, как удивленно поползли вверх мои брови, братец продолжил:
— Приготовься слушать, это долгая история.

Аджей Корг, великий князь Рогоры.  
— …Вот так я и стал официальным наследником Когорда. Как видишь, жизнь — запутанная штука. И мой пример касается в том числе и присяги — всю жизнь считая себя лехом, я был уверен, что обязан служить королю и Республике. А оказалось, что моя Родина — Рогора, и сам я природный рогорец. Или пример отца — он ведь сражался с нами под знаменем Разивилла, был ранен. Но он последовал за мной, приняв мой выбор… И не только из-за меня. Восстание Когорда было справедливым — отец это понял и в конечном счете принял. А разве справедливы завоевания султаната?! Разве заурцы пришли к нам с миром или защищают свои земли?! В конце концов, разве справедливо отнимать детей у родителей и силой отдавать их в корпус ени чиры?! Нет!!!
Гримаса сомнения исказила лицо Аджея-Алпаслана. Но, приняв какое-то трудное решение, он все же нехотя бросил:
— Крепость выдержала первый штурм. Склабины держались хорошо, побили многих воинов… Но уже сегодня наши топчу должны были закончить подземный ход, подвести мину, так что ваш оплот или уже пал, или падет в ближайшие часы. Что касается Торога — он славно бился. И пал от моего меча.

Алпаслан — Аджей Руга.  
Глаза брата сверкнули яростным огнем, он положил руку на рукоять сабли, но сдержался и лишь процедил сквозь зубы:
— Это был честный бой?!
— Не менее честный, чем наша схватка сегодня. Мы бились только друг с другом.
Лицо Аджея разом посерело, застыло. Он отвернулся. Какое-то время мы ехали молча, после чего брат вновь обратился ко мне:
— Торога очень любили в Рогоре — и крепко уважали. Храни в тайне то, что лишил его жизни, храни в тайне от всех, даже от отца. Ему незачем знать, что достойный муж, которого он знал еще совсем малышом и который стал частью его семьи, пал от руки его же сына.
— Но ведь и ты был готов его убить?
— Тогда за каждым из нас стояла та правда, что была выше личной приязни, правда, за которую мы были готовы пожертвовать не только собой, но и близким человеком…
И вновь наступило тягостное, давящее молчание. Вскоре Аджей пришпорил коня, напоследок бросив:
— Отец очень хочет увидеться с тобой. К вечеру он оклемается, прошу, не заставляй его ждать — он долгих двадцать лет мечтал о встрече с тобой.
В ответ я лишь утвердительно кивнул.
Веришь ли, нет ли… брат, но в глубине души я тоже мечтал о встрече с отцом все эти годы…

Глава 2

Осень 760 г. от основания Белой Кии 
Брод у реки Быстрая Сосенка, притока Данапра 

Алпаслан — Аджей Руга.  
Густой туман встал беспросветным белым облаком над рекой, разом обволакивая оба берега. И в его вязкой пелене ощущается нечто мистическое — словно он сумел стать границей, разделивший мир на две половины.
Один мой знакомый, окончивший столичное медресе, наверняка сумел бы подобрать красивые слова, созвучные моим мыслям и чувствам в данный момент. Наверное, он смог бы сказать о его поэтичной символичности — ведь этот туман действительно стал границей двух миров моей жизни, что никогда раньше не пересекались, а теперь вдруг пересеклись…
Кто я? Все последние дни я возвращался к этому вопросу. Кто я? Заурский лев Алпаслан, брат ени чиры, сотник серденгетчи, наследник самого стамбу агасы Беркера-ага? Ведь в этом весь я, вся моя жизнь. Корпус, обучение, стремление стать лучшим, воинское братство… Я не кривил душой, говоря брату о хлебе и опасностях, что я делил с соратниками. Да я всю свою сознательную жизнь был ени чиры! Разве об этом можно забыть, разве от этого можно отказаться?! Нет! Чувство духовного родства с воинами корпуса, пройденные испытания — все это связало нас незримыми узами, которые гораздо крепче кровных уз семьи!
И потому два дня назад я был готов бежать — отправиться навстречу своим, предупредить следующих сюда акынджи, дели, сипахов о подготовленной отцом засаде.
Тем утром стоял точно такой же густой туман, идеально скрывший меня от посторонних глаз, от дозорных лехов и секретов стражей. Я был бесшумен — никто не заметил моего ухода, и никто не смог бы мне воспрепятствовать. Даже отец, с которым я не смог не попрощаться, не проснулся, пока я стоял в изголовье его ложа и вглядывался в черты родительского лица… Лица благородного, волевого, жесткого, с налетом неизбывной скорби, поселившейся когда-то в его сердце. Прошедшие годы и перенесенные страдания отразились на нем, наложили печать, неизгладимую даже во сне.
Я вдруг понял, что отец старше, чем кажется, старше, чем ему есть на самом деле. Боевые раны крепко подорвали его здоровье, и, хотя он по-прежнему силен и ловок, по-прежнему остается опасным противником в сабельной схватке, тот день, когда старческая немощь выбьет рукоять клинка из его руки, настанет очень скоро. И пусть отец в глубине души знает об этом, сам себе он вряд ли признается — скорее, уж будет до последнего отрицать неизбежное.
Возможно, те мгновения безмолвного прощания с родителем стали определяющими в моем выборе, ибо внезапно накатившая жалость к отцу, к его нелегкой судьбе честного вдовца и мстителя, жалость к его увечьям, была очень сильна. Настолько, что заслонила прочие чувства и мысли, и, хотя я старался не думать об этом, столь сильное чувство было лишь верхним пластом гораздо более глубокого, всеобъемлющего — имя которому есть любовь.
Но в тот миг между любовью и долгом я выбрал последнее и покинул шатер отца, твердо решив спасти жизни своих истинных соратников. Но каждый шаг давался мне все труднее…
Раздираемый противоречиями, я остановился у самой кромки воды и, не в силах сделать больше и шага, склонился над серебристой гладью реки, отразившей вдруг мое лицо.
Кто я?
Брат ени чиры.
Но почему я узнаю в отражении лицо склабина? Почему вижу в нем отцовские черты?
Так ведь я его сын. Сын барона Владуша Руга, нареченный при рождении Аджеем. Сын, силой отнятый у родителя, против воли разлученный с матерью и брошенный выживать в корпусе. Я его сын…
Ранее я не знал всей правды, и отец был вырван из моего сердца, забыт… предан. Но теперь-то мне ведома истина, и отказаться от своего второго «я» мне также невозможно — вот что я понял в тот миг, стоя у реки.
Моя жизнь была поделена корпусом на «до» и «после»: в миг, когда родился будущий воин Алпаслан, маленький, забитый на кухне и никому, кроме мамы, не нужный, Аджей Руга умер… как мне казалось. Ему было всего семь лет, и я давно забыл, каково быть им… Но близость с отцом, общение с ним на протяжении долгих пяти дней пути неожиданно воскресили в душе того самого маленького ребенка, кому отчаянно не хватало родительской любви, полноценной семьи, крепкого плеча и защиты отца. Любящего нас с мамой родного отца. Брошенного скорбеть один на один с собственной ненавистью и всепоглощающей жаждой мести.
Я не смог отказаться от своего второго «я» — хотя вернее сказать первого, истинного. Я не смог второй раз, сознательно предать отца — в первый я просто забыл его, отрекся даже от мысленных попыток разговаривать с ним, а теперь… А теперь, предупреди я следующий сюда конный корпус султаната, и отец наверняка погиб бы.
Нет, этого я допустить не мог.
И тогда, в полном смятении сердца и чувств, я обратился к разуму и задался вопросом: так как же мне поступить? Что же мне выбрать? Как поступить истинно справедливо?!
Все пять дней пути к месту будущей засады мы очень много общались с отцом, очень много говорили о султанате, о Республике, о срединных землях и Рогоре, в том числе о ее восстании. Отец имеет очень твердую, взвешенную позицию, и, несмотря на то что он не навязывал своей точки зрения, я был вынужден соглашаться с разумностью его доводов.
А самый первый звучал так: Заурский султанат есть хищник, что существует за счет войны, завоеваний, награбленной добычи. Его экономика основана не на крепком земледелии и успешной торговле, а на постоянных искусственных вливаниях извне.
Но ведь как только завоеванная земля полностью ограблена, а все женщины ее носят в своем чреве заурских детей, она становится частью султаната. Которую в общем-то грабить уже как-то и нехорошо, да и нечего… И тогда приходит черед новых земель, новых стран, ставших жертвой Зауры…
Но это ведь порочный круг. С одной стороны, коренные жители исконных земель, не говоря уже о знати мамлеков, утопают в роскоши и не собираются отказываться от сказочных богатств, дарованных войной. Однако и воевать-то им уже негде — на северо-западе государство уперлось в отроги Пинарских гор и мужество их защитников, на северо-востоке — в порубежье ругов, отчаянно защищающих свою землю, на юге и востоке — в непроходимые горы, моря и пустыни. Остался лишь север — но что будет после, когда обозримые для завоеваний земли закончатся? Почему уже сейчас не успокоиться и не начать распахивать землю? Почему не восстановить грандиозные ирригационные системы в долинах полноводных рек центральных районов султаната, где в прежние времена собирали огромные урожаи — а теперь лишь суховеи засыпают песком руины величественных некогда городов? Почему не возродить былую оживленную торговлю в срединном море?
Ответ прост: потому что это одновременно сложно, незнакомо… и неинтересно.
Но справедливо ли в таком случае нести смерть, боль и разрушения в сопредельные земли?
И разве не справедливо ли защищать от такого хищника родную землю, отчий дом? А ведь я-то, по сути, сын этой земли, Рогоры… Она мое истинное Отечество, а не султанат.
А самый интересный довод, который меня поразил в размышлениях отца, — государство-хищник обречено на гибель. Ибо, лишь разрушая, оно в итоге проиграет государству творцов, созидателей, проиграет технологически. Последние, например, в какой-то момент создадут более скорострельное и дальнобойное огнестрельное оружие, или новое построение на поле боя, или вид более эффективной и легкой защиты не из кованой, а литой стали… И все. Хищник потеряет преимущество в бою.
Смотря на свое отражение в воде, я вдруг увидел все прошедшие годы в корпусе — и увидел несколько иным взглядом, отличным от привычной оценки собственного прошлого. Я вспомнил нас, еще детей, кандидатами на вступление в корпус — обозленных, ненавидящих всех и вся мальчуганами, вынужденными очень быстро взрослеть ради выживания… Оторванных от семей, от любимых людей, от их ласки, тепла и заботы… Я вдруг с ужасом понял, что вся наша братская любовь была столь сильна именно потому, что нам, вчерашним детям, было более некого любить! И это понимание повергло меня в легкий шок — ведь насколько же несправедливо было разбивать наши судьбы! Делать из сирот, чьих родителей или убили, или насильственно разлучили с детьми, орудие для новой боли и смерти под знаменем мамлеков… Разящим мечом, что прервет жизнь очередных родителей и бросит очередных детей в корпус…
Я вспомнил сироту, увиденного три дня назад у общих котлов. У мальчугана всего пяти-шести лет от роду отсутствовала кисть правой руки, и малыш старательно баюкал культю, очень внимательно и серьезно смотря на покалеченную руку. Случайно я услышал разговор всадников-рогорцев, с ненавистью говоривших о бездумной жестокости разведчиков-мамлеков, беспощадно истребивших семью малыша — беженцев из числа бывших вольных пашцев. Ведь там были одни женщины да дети… Мальчик напомнил мне самого себя в те годы, что я провел на кухне Беркера-ага, а тогда, у реки, я ясно понял, что в судьбе сироты так странно отразилась моя жизнь. Ведь я был им хотя бы отчасти — и я же был тем, кто лишил его семьи…
В тот миг я возненавидел свою службу в корпусе, возненавидел ту часть своей жизни, что посвятил завоеваниям султаната.
В тот миг я твердо решил остаться с отцом…
Кобылицы притаившихся в засаде всадников негромко всхрапывают — единственный звук, что может выдать нас в предрассветных сумерках. Кавалерийский корпус мамлеков в пять тысяч всадников — треть всей конницы сераскира Нури-паши! — уже на том берегу, и именно сейчас они начинают форсировать реку вброд.
Рефлекторно стискиваю рукоять сабли. Для себя я решил, что с недавними братьями по оружию драться не буду — если только никто из них не попробует убить меня. Или отца.
Но такой вариант вряд ли возможен. Все же, в отличие от покойного Торога или моего брата-тезки (привычный к боевым традициям ени чиры, я довольно легко признал Аджея сводным братом), полковник Руга уже достаточно намахался саблей и в драку лезть не спешит. Наш крохотный — всего в два десятка стражей — отряд находится вне засады. Мы неплохо укрыты деревьями на небольшой возвышенности, подавать сигналы и следить за полем боя отсюда удобно, а вот шанс личного участия в схватке крайне невелик.
В зарослях густого камыша у самого берега скрыты шесть легких пушек, заряженных картечью, и две сотни стрелков — все воины, кто имеет огнестрелы и самопалы. Остальные всадники разделены на три отряда по четыре сотни бойцов в каждом, спрятанных недалеко от берега. Укрытием для них послужила не очень глубокая, заросшая высоким кустарником балка, частый подлесок, переходящий в полутора верстах отсюда уже в настоящий, густой лес, и тот самый невысокий, но достаточно широкий холм, на котором встал наш отряд.
Теперь дело за всадниками Зауры — людьми, коих я совсем недавно называл братьями по оружию.
Они начали форсировать реку еще в предрассветных сумерках, пока туман не спал. Первой прошла сотня дели. «Сорвиголовы» неспешно миновали брод, после чего разделились на два отряда: первая полусотня осталась на месте, вторая продолжила движение по дороге. Но отец предполагал разведку и хорошо замаскировал своих людей, дели не обнаружили признаков засады. Вскоре вслед за ними через брод пошли основные силы кавалерийского корпуса.
Отец отдал отрывистую команду, когда на наш берег переправилось не менее полутора тысяч всадников. И в тот же миг затрубил боевой горн, и в тот же миг из камышей ударили сотни выстрелов и шесть залпов картечи, кося акынджи, находящихся на переправе… Запели рожки, и по колонне заурцев, ошеломленных раздавшимся в тылу залпом, с короткого разбега ударили шляхтичи и стражи. Треск копейных древков, звон стали, яростные крики сражающихся и стоны раненых — все слилось в единый, многоголосный рев, повисший над местом схватки.
На помощь соратникам поспешили всадники-дели. Яростные и умелые в схватке, презирающие опасность и смерть — своим ударом они способны изменить ход так неудачно начавшейся для заурцев битвы. Бросив коней в стремительный галоп, они практически перемахнули брод — но у самой кромки берега их встретил залп успевших перезарядиться стрелков. А через пару секунд колонну, растянувшуюся по броду, выкосила картечь…
Между тем уже отчетливо видно, что акынджи, несмотря на численное превосходство, проигрывают битву. Конное ополчение наподобие азепов, единственная их привилегия — это свобода от налогов, и своими боевыми качествами они едва ли превосходят кочевников-торхов. Стражи, закаленные в бесчисленных стычках со степняками, умелые в сабельной рубке шляхтичи превосходят их в бою, а если учесть, что с самого начала атаки они разорвали колонну акынджи на три части, лишив отряд единого командования… Значимую роль играет и то, что рогорцы дерутся за свою землю, а лехи ясно осознают опасность вторжения мамлеков в сопредельное государство — в то время как заурцы ошеломлены внезапным и успешным ударом врага.
Прижатые к воде сотни сразу после истребления дели развернули коней и бросились к броду. Нет, части их хватило мужества спешиться и направиться к камышам, где укрылись стрелки. Но большинство предпочло бегство. Остальные, зажатые в тисках засады, погибают — и с каждой секундой мужество обреченных воинов будет таять, пока последние обезумевшие от страха не падут под саблями склабинов, прорываясь к броду.
Что я чувствую, видя истребление недавних собратьев? Боль, сильную боль в сердце, сомнения и сожаления о собственном выборе, разочарование от столь бесславного разгрома соратников. Но в то же время я также испытываю гордость и уважение перед полководческим талантом своего отца… А кроме того, собственное желание вступить в схватку, в схватку на стороне склабинов, — и легкий зуд во всем теле, что всегда ощущаю перед боем.
— Заурцы!
Заполошный крик дозорного прогремел как гром. Развернувшись, я мысленно выругался: между деревьями к нам с тыла пробираются дели — те самые полсотни, отправившиеся на разведку. Видимо, они слышали, откуда был подан первый сигнал горна…
— Разворачивай коней!
— Нет, отец! Нужно отступить — их больше!
Но он словно не слышит моего крика, по его команде жалкие два десятка всадников охраны галопом бросаются на делилер, склонив пики. Впрочем, в этом есть определенный резон: пробираясь между деревьями, «сорвиголовы» основательно потеряли скорость. Ругнувшись сквозь зубы, разворачиваю своего жеребца и я, чуть отстав от основной группы.
Короткий разбег — и мне преграждает путь вырвавшийся вперед всадник, скалящий зубы в дикой гримасе ярости. Секундное промедление чуть не стоило мне жизни — в последний миг я дрогнул, не в силах ударить бывшего соратника. И тут же пришлось уклоняться от бешеного сабельного удара — клинок со свистом рассек воздух над макушкой. Даже не пытаясь выпрямиться в седле, колю шею жеребца противника, пользуясь массивной елманью своего кылыча, — она способна прорубить даже крепкий доспех. Издав жалобный крик, конь встал на дыбы, молотя копытами по воздуху, и всадник не удержался в седле. Тут уж я не сплоховал, направив своего жеребца вперед, и рубанул саблей по голове встающего дели. Сознание заполнила короткая вспышка сожаления, и ее тут же сменила горькая опустошенность.
Но и это чувство было недолгим — ко мне направились сразу два делилер. Рванул им навстречу, стремясь сразиться с первым «сорвиголовой», пока он опережает своего соратника на пару корпусов. Навалятся вместе, и у меня не останется ни одного шанса выстоять против сразу двух умелых рубак-всадников…
Делилер также спешит, рубящий по горизонтали удар его клинка встречаю блоком, направив острие кылыча вниз, и тут же стремительно рублю сверху, с ревом обрушиваю елмань на незащищенную шею врага. Атаку подскочившего справа дели встречаю блоком, переводя его в удар от себя справа. Мой клинок сшибается с плоскостью сабли. Разворот кисти, стремительный замах — и кылыч обрушивается на шею противника… вот только лезвие его сабли в этот же миг вспарывает мясо под ребрами.
Рана плохая, кровь бьет из нее густым потоком, в глазах стремительно темнеет. Свесившись из седла, я достаю землю кончиком елмани, немеющие пальцы выпускают из кисти рукоять сабли, зацепившейся темляком на запястье.
— Аджей!!! — Крик отца раздается на самой границе сознания…

Поле у села Ельчек 

Аджей Корг, великий князь Рогоры.  
— Что доносят твои разведчики? — Бергарский, как всегда, собран и излучает уверенность в себе.
— Основные силы врага всего в паре часов пути от наших позиций. Уже скоро мы увидим их авангард.
— Слова предыдущего языка о крепости подтвердились?
Разом помрачнев, утвердительно склоняю голову:
— Говорят одно и то же. После того как подвели мину и подорвали стену, азепы пошли на штурм. Но когда толпа заурцев втянулась в крепость, в их гущу ударил плотный огонь со стен. Первая волна атакующих погибла целиком, затем в бой пошли ени чиры, но и они потеряли половину орты в огненной ловушке, сумев занять лишь северную часть укреплений. Тогда же в отчаянной рубке погиб один из командиров крепости, «седой баши» — как я понимаю, пан Ясмень.
Бергарский угрюмо кивнул.
— Остатки гарнизона продержались до сумерек, когда заурцы остановили штурм, — продолжил я. — А ночью уцелевшие прошли подземным ходом и внезапно атаковали позиции врага у одной из батарей дальнобойных орудий. Они перебили ее защитников и всех артиллеристов-топчу, заклепали пушки, но сами оказались окружены. К утру все пошедшие на вылазку погибли — пленных заурцы не брали.
Эдрик поднял голову, направив на меня пронзительный взгляд своих серых глаз:
— Достойный конец. Они продержались гораздо дольше, чем мы предполагали, и теперь нам есть чем встретить мамлеков! Говоришь, их общие потери под Барсом составили пять тысяч азепов и ени чиры?
— Языку не было нужды преувеличивать число погибших.
— И еще пять тысяч кавалеристов отправились в обход, да твои летучие отряды перехватили порядка пяти сотен легких всадников…
— Все верно. Нам будет противостоять чуть менее тридцати тысяч воинов.
— Против чуть менее десяти… Как думаешь, удержимся?
Вопрос, заданный Бергарским в несвойственной ему манере — в нем явно слышатся неуверенность и волнение, — меня слегка обескуражил. Но, быстро собравшись с мыслями и еще раз окинув многочисленные извилистые укрепления, покрывшие поле, я уверенно ответил:
— Почему бы и нет? В конце концов, не мы придумали, что штурмующие крепость несут потери втрое большие, чем защитники, разве не так?
— Смотря что за укрепления, кто враг и кто обороняется… Впрочем, будем надеяться на лучшее. Нам нельзя отступать, Аджей, нам нельзя отступать до самой ночи, — глаза Эдрика вдруг ярко блеснули, — иначе заурцы уничтожат нас! Лучше погубим все войско на этом поле, где враг будет нести бо́льшие, чем мы, потери, чем позволим истребить нас на дороге!
— Так продержимся до ночи, чего ж сложного!
Моя легкая бравада пришлась герцогу по вкусу:
— Так иди, великий князь, принимай командование первой линией! Кстати, каково оно, быть республиканским прихвостнем?!
— Не начинай.
Мой тон не сулит собеседнику ничего хорошего, гетман юга тут же поднимает руки в примиряющем жесте.
— К слову, что ты решил с телом Торога?
— Уложили в бочку с медом, это остановит разложение. Похороним, когда остановим врага. Раз уж защитники Барса вывезли тело, не желая, чтобы заурцы захватили останки Торога, так и мы не позволим этого сделать. Кроме того, быть может, с ним захочет проститься Лейра.
— С обезглавленным трупом? — Голос Бергарского полон искреннего сомнения.
— А голову мы пришили, — упрямо ответил я, всем видом показывая, что более не желаю развивать эту тему. — Удачи вам, герцог. Атака на холм будет самой яростной!
— И тебе удачи, великий князь. Не думаю, что в поле твоим копейщикам придется сильно слаще.
Коротко кивнув на прощание, я подал жеребца вперед, направляя его к внешнему рву. Да, денек нам всем предстоит довольно жаркий.

Две тысячи пикинеров из числа рогорцев да неполная тысяча лехов-стрельцов — вот и все силы первой линии. Причем лехи отойдут сразу же, как только враг достигнет вкопанных под углом в земляной вал заостренных бревен. Однако, учитывая, что в нашем распоряжении имеется лишь две тысячи стрелков, одна из которых защищает холм с батареями, вкупе с еще тысячей лучших рубак шляхтичей, да единственной сотней кирасир, этот шаг вполне разумен.
Сзади нас расположились люнеты — вторая линия обороны. Ее занимают чуть более полутора тысяч лехов-пешцев, но, как только к ней же отступят стрельцы, она станет той еще преградой для атак противника. Под их прикрытием отойдем и мы, заняв проходы между укреплениями, прикрытые гиштанскими рогатками. А сзади нас ждет третий вал с частоколом — и основная масса пехоты союзника, две тысячи воев. На ней мы с Бергарским и надеемся встретить вечер — если, конечно, нам повезет и все пойдет по плану…
Между тем враг появился через два часа, как я и предполагал. А на штурм заурцы пошли в середине дня, когда солнце уже миновало зенит…

Пан Еремий Збруя, десятник стрельцов.  
— Огня!
Залп — и подобравшиеся к кромке рва заурцы во множестве падают, безвольно валятся вниз, устилая телами земляное дно.
— На колено!
Успев вовремя разглядеть изготовившихся к стрельбе стрелков врага, отдаю приказ укрыться. Плотный частокол из заостренных бревен, пусть и прореженный картечью, служит достаточно надежной защитой от залпов противника — вот и сейчас дерево, за которым я укрылся, вздрагивает от удара пули.
— Перезаряжай!
Сам же под собственный крик упираю ложе приклада в землю, засыпаю нужное количество пороха в дуло. Плотный удар по стволу утрамбовывает его, быстро забиваю пулю шомполом. Положив огнестрел на колено, взвожу курок, засыпаю порох на пороховую полку и плотно закрываю ее крышку.
Мы уже дали семь залпов — и семь раз сотни врагов, наступающих в разреженном строю, опрокидывались наземь. Нет, заурцы старались не тратить жизни своих людей понапрасну: в начале боя они вывели вперед артиллерию и открыли огонь картечью и бомбами. Но они не выкосили целиком плотный частокол, лишь проделали в нем широкие проходы — впрочем, видимо, в этом и был их замысел. Как бы то ни было, артиллерия врага не нанесла нам особого урона, зато сама крепко пострадала от пушек герцога, укрытых на холме. Да и атакуют заурцы по всему фронту, а не только напротив проходов.
— Залп!
Вновь, практически не целясь, разряжаем огнестрелы по противнику — перед рвом с отвесными стенками ополченцы сбились в плотную толпу, не промахнешься. Правда, нас тут же встретил залп ени чиры, и в десятке есть свежие потери: упал Друзь с простреленным горлом, Ежи зажимает кровоточащее плечо…
— Гранаты к бою — и отступаем!
Зажигаю от заранее заготовленного факела фитиль ручной бомбы — и без замаха бросаю ее вперед, в ров. За ней следуют десятки гранат. Через пару секунд раздается множество разрывов, сливающихся воедино с отчаянными криками боли. Прямо передо мной, внизу кто-то отчаянно, на одной ноте визжит.
— Уходим!
Эх, если бы у нас было больше гранат! Уж тогда бы мы еще долго держали этот вал и ров!

Аджей Корг, великий князь Рогоры.  
— Бей!
Негромко поданная команда, сигнал рожка — и фаланга из пяти шеренг неторопливо двинулась вперед, грозно склонив пики. Стрельцы отступают по заранее оговоренным проходам в строю, которые вскоре смыкаются за их спинами.
Вскоре над гребнем вала появляются первые заурцы — и гибнут под ударами множества пик.

Збыслав Слива, пикинер.  
Резкий выпад — и граненое острие впивается в грудь врага, легко вспарывая человеческую плоть. Дергаю древко на себя, с отчаянной руганью — впервой же! — освобождая оружие от повисшего на нем тела. И тут же резкий удар вниз, в заурца, ловко поднырнувшего под копье бойца второй шеренги. И вновь граненый наконечник пики находит свою цель, прошив противнику бок…
Яджек замешкался, безуспешно дергая копье из рук вцепившегося в древко заурца, и справа на него налетел враг с воздетой над головой саблей. Я лишь яростно сцепил зубы — помочь земляку не успеваю, — как вдруг рухнувшее сверху топорище алебарды «приголубило» излишне резвого бойца. И тут же длинная пика из четвертой шеренги ударила в голову противника, который так и не выпустил древко копья Яджека.

Аджей Корг, великий князь Рогоры.  
Пусть мои пикинеры и не имели боевого опыта, пусть их оружие чаще самодельное, а время подготовки свелось к считаным дням — все же они довольно успешно сдерживают натиск азепов, даже в месте проходов, пробитых в частоколе, по которым враг валит особенно густым потоком.
Мое внимание в гораздо большей степени привлекает артиллерийская дуэль, развернувшаяся на поле боя. Хотя учитывая, что у Бергарского было лишь одиннадцать средних орудий (мастера Лецека все же сумели отлить две пушки!) против четырех десятков средних и тяжелых у врага, это далеко не дуэль — это избиение. Высота за моими позициями на левом фланге вся вздыбилась от многочисленных разрывов, сеющих смерть. Какое-то время наши пушкари еще держались, укрытые земляными укреплениями, но, кажется, долго они не протянут…
Так и есть: ответный огонь с высоты вскоре окончательно замирает, и сердце сжимается от нехороших предчувствий.
А через десять минут они подтвердились в полной мере, когда на ряды моих пикинеров обрушился навесной огонь мортир врага.
— Отступаем! Все — отступаем!!!

Эдрик Бергарский, командующий объединенной армией.  
— Сколько орудий уцелело?
— Ровно три, господин герцог. Но прислуги к ним…
— Так наберите из стрелков! И не медлите!!! Нам нужно заткнуть мортиры, иначе заурцы выбьют нас с поля, не вступая в схватку!
Фаланга рогорцев пятится, хоть и не ломает строй. Аджей уже вывел своих людей из-под навесного огня противника, так что мамлекам придется подтянуть свои массивные орудия. Однако в это же время на гребень вала взобрались ени чиры, и этих уже не собьешь… Вскоре весь периметр насыпи заволокло многочисленными пороховыми облачками, веер свинцовой смерти собрал кровавую жатву в шеренгах баталии.
Но вот рогорцы поравнялись с ломаной линией временных укреплений, состоящих из гиштанских рогаток, насыпей и неглубоких траншей. Здесь они уже централизованно сломали строй, занимая укрытия. Преследующие их азепы усилили натиск, их ряды уплотнились… а в следующий миг по флангам заурцев ударило десять деревянных орудий, замаскированных в земляных насыпях по всей линии соприкосновения.
— Что с пушками?
— Прислуга набрана, господин герцог!
— Отлично. Открывайте огонь по мортирам. Выбейте как можно больше!

Аджей Корг, великий князь Рогоры.  
Неожиданно с холма вновь заговорили пушки. Всего три, они бьют куда-то за спину атакующего врага, разрывы раздаются за валом первого рубежа обороны. Похоже, Бергарский нащупал заурские мортиры и преподнес противнику очередной сюрприз.
Между тем натиск азепов, чьи силы значительно поредели после картечного залпа, разящего вдоль всей линии их фронта, заметно ослаб. Деревянные пушки уже оттащили на безопасное расстояние, так что я со спокойной совестью и чувством глубокого удовлетворения (все идет по плану!) приказываю:
— Отступаем ко второй линии!

Беркер-ага, стамбу агасы.  
Нури-паша в дикой ярости, его глаза подернулись дымкой кровавого безумия, а изо рта вот-вот потечет белая пена. Бедный командир топчу, Ибрагим-ага, валяется на спине с разбитым в кровь носом — но, кажется, это лишь начало: Нури-паша взялся за украшенную каменьями рукоять булатной сабли. И, по-моему, никто из присутствующих не осмелится остановить самодурство буйного сераскира — хотя позже ведь наверняка обольют грязью в тайных посланиях султану…
— Господин сераскир!
Я позвал Нури-пашу достаточно громко, чтобы он услышал, но недостаточно для открытого вызова, уверенно, дабы обратить на себя внимание, но не дерзко. Впрочем, сераскир сейчас находится далеко не в том состоянии, чтобы оценить мое искусство общения с вышестоящими чинами. Его налитые кровью глаза вперились в меня, словно прожигая, меня передернуло от отвращения и страха перед гневным безумием командира, но голос я сохранил твердым и спокойным:
— Господин сераскир, противник даровал нам ключ к победе над собой, а мы между тем позволяем себе терять время на собственный гнев! Прошу вас, — я добавил в голос немного раболепия, — проявить свою великую мудрость и позволить себе выслушать вашего покорного слугу!
Нури-паша, бывший рядовой гвардеец, выдвинулся в сераскиры благодаря фанатичной преданности ныне правящему султану, не обладает совершенно никакими полководческими талантами. Он храбр, но… не очень умен. Зато, побыв долгое время у трона, очень полюбил проявление покорности себе и восхищения своей особой. Нет, султан далеко не глуп, и, ставя собственного выдвиженца на пост сераскира, он подобрал ему лучших помощников-командиров корпусов. Их задача — победить на поле боя, задача Нури-паши — по-прежнему сохранять верность владыке и никогда не допустить даже мысли о возможности вооруженного мятежа и поддержки иных наследников трона.
— Говори!!! — Голос сераскира похож на рев боевого слона.
— Я очень люблю историю, мой господин, и пользуюсь опытом поколений полководцев, живших до нас. Противник пользуется линейной тактикой боя, что изобрели еще древние мармедонцы, сражаясь фалангой. Мы вынуждены атаковать по всему фронту и несем значительные потери на рубежах, заранее подготовленных для обороны.
— И?!!
— Мармедонцы любили воевать, в том числе и друг с другом. Однажды один из их царей придумал новую тактику — атаковал единой, казалось бы, линией, а на самом деле расположил на фланге мощную ударную колонну, что прорвала растянутый в линию фронт врага.
— Ты предлагаешь перенести удар на конкретный участок их обороны? — Нури-паша быстро успокоился, и, к слову, он не так глуп, как мне казалось до этой минуты.
— Более того, между первой и второй линиями основных укреплений враг возвел еще одну — легких, второстепенных, — но все же. На ней противник подготовил засаду азепам и воспользовался ею, однако теперь в нашем распоряжении есть готовый оборонительный рубеж. Займем его ортами ени чиры, подтащим легкие орудия, и никакая контратака по фронту нам не страшна. Враг рассчитывал лишь обороняться, но не наступать, попробует выбить нас — и понесет огромные потери. Мы же перенацелим атаку корпуса азепов на холм и займем его! А как только возвышенность будет захвачена, мы тут же поднимем орудия на вершину и уничтожим врага артиллерийским огнем!

Эдрик Бергарский, командующий объединенной армией.  
Случилось то, чего я более всего опасался: враг остановил общую фронтальную атаку и, закрепившись силами ени чиры во временных укреплениях, перегруппировал азепов под прикрытием вала, а после повел их на холм. И да, мы ожидали, что противник постарается занять высоту, а потому выделили для ее защиты значительные силы стрельцов и пешцев. Однако при взгляде на накатывающую на нас массу заурской пехоты меня терзают глубокие сомнения в том, что мы устоим…
И ведь пушек не осталось, разбив четыре мортиры, мы потеряли последние орудия! А могли бы сейчас встретить врага картечью!

Михал Подкова, командир хоругви лехских стрельцов.  
Укол пики сбиваю ударом сабли по древку, рывок вперед — и елмань сечет горло незадачливого копейщика. Но следом на меня налетает его товарищ с занесенной для удара саблей — одновременно с шагом вперед падаю на колено и полосую незащищенный живот врага ударом от себя. Нырок назад на дрожащих, ноющих от напряжения ногах — и, с трудом подняв руку, смахиваю с бровей обильный пот. Благо что вовремя успел уйти за спины бойцов, прикрывших меня своими клинками…
Да… Так жарко не было даже в засаде горцев в узком ущелье горного прохода… Хотя, по совести сказать, то, что случилось тогда, вряд ли можно назвать схваткой — скорее, коротким, но кровавым избиением, которое мне удалось каким-то чудом пережить, да еще и не стать калекой. Но сейчас… Сейчас на поле боя также царит кровавое безумие, только теперь мы поменялись местами: враг во множестве гибнет, заваливая нас своими телами, но и мы несем потери. А еще сил у заурцев значительно больше, и недалек тот момент, когда нас просто задавят числом… Накал схватки и ярость азепов, лезущих вперед по трупам товарищей, таковы, что, сделав несколько залпов (причем последний в упор!), я и мои стрельцы так и не сумели отступить. Сейчас же мне тем более нельзя выводить людей из боя — враг тут же пробьется…
Вряд ли мои мысли заняли более пары-тройки секунд. Но между тем сквозь строй отчаянно рубящихся с врагом стрельцов и шляхтичей прорвался здоровяк заурец с тяжелой двуручной саблей. Оба преградивших ему дорогу воина пали — один с отрубленной головой, второй с распоротой наискось грудной клеткой. Дико взревев, заурец бросается на меня…

Эдрик Бергарский, командующий объединенной армией.  
— Вестовой! Скачи к шляхтичам, занявшим третий рубеж, пусть спешат сюда со всех ног! Не удержим холма, потеряем все поле!
Отпустив первого гонца, обращаюсь к второму:
— Найди великого князя! Передай: пусть уводит людей на третий рубеж! Понял?! Пусть сразу уводит людей на третий рубеж!!!
Второй гонец галопом помчался вниз. Сцепив зубы, я с болью наблюдаю, как тают шеренги моих воинов, уже оттесненных от люнетов, защищающих холм. Еще чуть-чуть, и истончившуюся линию обороняющихся прорвут…
А в резерве осталась лишь сотня кирасир-рогорцев.
Направляю коня к ним. Остановившись напротив строя всадников, с минуту смотрю на рогорцев, которым пару недель назад был смертельным врагом.
— Воины! Сейчас решается исход битвы! Если заурцы сомнут нас и займут холм до прибытия подкрепления, мы все погибнем. Вас всего сотня — но вы панцирная конница, и ваш удар затормозит прорвавшегося врага на необходимое время! Я помню, что до недавнего времени мы бились друг с другом, что наемники и степняки, пришедшие с нами, разоряли вашу землю! Но посмотрите на подножие холма! Всего в нескольких сотнях шагов отсюда кровь лехов, что льется сегодня за Рогору, искупает наши грехи! Так будьте же честны и великодушны и поддержите нас в битве за вашу землю!!!
— Гойда!

Войтек Бурс, десятник кирасир.  
Гетман юга едва ли успел закончить свою речь, как строй лехов лопнул, словно гнилое яблоко. Впрочем, дрались они честно — и, если бы наши полководцы догадались укрепить холм именно валом с частоколом, враг так легко бы не прорвался. Но чего теперь говорить — все мы задним умом крепки…
Между тем раздался сигнал к атаке, и я с тоской подумал: а увижу ли когда-нибудь Данутку, сыновей Зибора, Войцека, прочих деток? Живы ли они, здоровы ли, хватает ли им еды? Не задирает ли кто мальчишек, не лезет ли кто под подол к жене против ее воли — или, наоборот, с ее согласия?
Скрипнув зубами от досады на себя за последние мысли, крепче сжимаю рукоять самопала — я обещал жене вернуться живым с войны, и я буду держать обещание! А подобные думы пред схваткой — верный шаг к могиле. Пусть эта война выходит уже второй по счету, и безнадежных передряг, в которых я оказался за последнее время, уже не сосчитать — но ведь остался же жив! Так что бейся крепко, воин, а судьба сама решит, кому по миру еще побродить, а кому в землю лечь!
А если доведется сегодня голову сложить — так сложу за правое дело. Сложу за свободу детей своих, за честь жены, за землю отчую — так быть по сему! Принимаю свою судьбу!
Я понукаю жеребца, переходя на галоп одновременно со всей сотней. Бергарский прав, нас немного — но мы латная кавалерия, наш таранный удар страшен…
— Залп!!!
В ответ на рев сотника вскидываю самопал и разряжаю его в массу заурцев, пытающихся продвинуться в первый ряд бойцов с копьями. Не получилось — наш огонь разметал жидкую цепочку копьеносцев.
— Пики!!!
Скидываю с плеча кожаную лямку, одновременно освободив носок правой ноги из фиксирующей петли, и, развернув копье за древко, старательно зажимаю его под мышкой, упираясь в луку седла. Сейчас…
Я отчетливо вижу ужас в глазах ближнего ко мне заурца — прежде чем его сносит мой жеребец, сбив грудью и стоптав копытами. Древко рвется из руки от удара в человеческое тело, но я успеваю выдернуть пику и уколоть вновь. И еще раз и еще — колоть врага, пользуясь длиной своего оружия! Рядом замелькали длинные палаши, тяжелые кавалерийские сабли, кончары, способные колоть не хуже пики, — все воины сотни яростно уничтожают врага. Все воины сотни помнят: чем дольше продержимся, тем больше шансов для всего войска выстоять в битве.

Беркер-ага, стамбу агасы.  
Нури-паша, еще совсем недавно практически успокоившийся и даже несколько благодушно посматривающий в мою сторону, вновь вызверился, но на этот раз объектом его злости стал я:
— Ну, любитель истории, что ты скажешь на этот раз?! Откуда взялись их свежие силы?!
Стараясь сохранять спокойствие и в то же время угодливый тон, неторопливо отвечаю:
— О храбрейший из храбрейших! Мы наблюдаем лишь их резерв, что противник заранее приготовил для битвы. Но я уверен, что более склабины нас уже ничем не удивят.
— А что еще нужно?!! Они остановили натиск азепов на холме!
— Да, мой повелитель, ввод в бой свежих сил зачастую меняет расклады на поле боя. Однако, как я уже сказал, вряд ли у них есть дополнительные резервы. Атаку азепов можно повторить, и тогда…
— Хватит!!! Я устал от советов, стамбу агасы! Иди командуй своими ени чиры! Возьмите укрепления в поле, оправдайте свое высокое звание гвардейцев!
— Но не стоит ли побер…
— Вперед!!!
Стиснув зубы и мысленно прокляв сераскира, я развернулся к нему спиной.
Что же, не я командую армией в этой битве, приходится подчиняться…

Аджей Корг, великий князь Рогоры.  
Подкрепление — две тысячи лехов, державших до того третью линию, поспели в последний миг: азепы уже сломали строй оборонявшихся воинов и оправились от удара единственной сотни кирасир, окружив смельчаков и практически целиком их истребив. Но удар панцирной конницы выиграл Бергарскому время — он лично возглавил контратаку резерва и сшиб заурцев к подножию холма.
Мы же начали выполнять приказ герцога и покинули вторую линию укреплений, оттягиваясь к третьей, — она также имеет свой выход к холму и вместе с ним остается в едином оборонительном рубеже.
Но практически одновременно с нами пошли вперед и ени чиры, находившиеся до того вне досягаемости огнестрелов. Взвесив «за» и «против», я продолжил отступление к третьей линии, сочтя ее более приспособленной для защиты. Кроме того, по противнику, находящемуся между второй и третьей линиями, очень удобно нанести фланговый удар с холма — конечно, в нужный момент.

Пан Еремий Збруя, десятник стрельцов.  
— Огня!!!
И снова залп по противнику, и снова ответный огонь, практически не достигающий цели. Плотный частокол защищает нас, в то время как мы целимся точно в просветы между бревнами, и ени чиры несут втрое большие потери.
Вот только стрелков врага слишком много, и их плотный огонь так или иначе несет смерть. Штурмующих же по сравнению с первой атакой, наоборот, очень мало, в разы меньше. Но, судя по сверкающим доспехам на этих ени чиры, по тому, как уверенно они продвигаются вперед в рассеянном строю, значительно затрудняющем прицеливание, по тому, что у трети бойцов в руках зажаты гранаты, — это опытные воины, штурмовая часть. И, увлекшись огневым противостоянием с ени чиры, мы подпустили их слишком близко…
— Перезаряжай! Следующий залп по атакующим!
Пару десятков секунд трачу на перезарядке, после чего вскидываю огнестрел и, плотно уперев приклад в плечо, командую уцелевшим бойцам:
— Огня!
В этот раз мы стреляем в панцирных ени чиры. Но в ответ бьет пусть разноголосный и недружный, но значительно более точный залп стрелков, наступающих в цепях атакующих. Мне повезло — меня не зацепило… Но в следующую секунду меня пронзает острая, жгучая боль, и я вижу торчащее из правого плеча оперенное древко стрелы.

Збыслав Слива, пикинер.  
Стрельцов-лехов сбили с вала в считаные секунды, оставшиеся лехи-пешцы с бешеной яростью бросились в контратаку. Но панцирные мечники заурцев встретили их градом ручных бомб, рассеявшим ряды союзников, после чего ударили в сабли. Их не очень длинные, изогнутые внутрь клинки замелькали с невероятной частотой, просекая в рядах лехов широкие просеки — словно секиры заправских дровосеков в лесу.
— Баталия! К бою!!!
Мерный шаг пикинеров, приближающихся к заурцам, заставил панцирных мечников пятиться. Лишь пара-тройка бойцов противника попытались атаковать, но они были насажены на ряды многочисленных копий.
Однако вставшие на гребне стрелки успели изготовиться к залпу: их ровные ряды заволокло многочисленными пороховыми облаками. И в этот же миг я почувствовал острое жжение в животе и с каждым мгновением усиливающуюся слабость…

Аджей Корг, великий князь Рогоры.  
Залп ени чиры, ударивший в упор, выкосил две первые шеренги баталии. Но уцелевшие бойцы третьей дотянулись до заурцев и с яростью заработали алебардами, обрушивая топорища страшного оружия на головы стрелков и мечников. А пытающихся остановить их ени чиры встретили граненые наконечники пик последних шеренг фаланги.
На участках же, где пушкари развернули деревянные орудия, ситуация сложилась и вовсе благоприятная — там враг пока не сумел даже взобраться на вал…
Но если первую волну штурмующих мы сейчас истребим, то следующих за ними стрелков, уже изготовившихся к бою и показавшихся во многих местах на гребне вала, мы скинуть не успеем. Их залпы будут следовать бесконечным веером, один за другим, да в упор — то есть гарантированно сметая пытающихся остановить врага рогорцев и лехов.
Похоже, все кончено…
В отчаянии бросаю взгляд на солнце, и сердце начинает бешено биться: светилу осталось уже совсем немного до захода, часа полтора-два от силы! Ведь казалось, что битва длится пару часов, а на деле прошло не меньше пяти!
Словно вторя моим мыслям, над холмом раздались заливистые, задорные сигналы боевых горнов, и вся масса пехоты Бергарского начала стремительно спускаться вниз, разгоняясь перед фланговой атакой.
— Все! Все вперед!!! Бей ени чиры!!! Истребим стрелков!!!

Беркер-ага, стамбу агасы.  
— Таким образом, они сумели отступить, даже когда азепы заняли оставленный холм и нанесли им фланговый удар, а топчу открыли огонь из орудий. Вести бой ночью тяжело, а уж тем более с применением артиллерии.
— Ибрагим-ага?
Голос Нури-паши мертвенно холоден, и кажется, что чаша гнева его настолько переполнена, что он принял новую форму — не горячечного бешенства, а ледяной, беспощадной ярости. И не только командир корпуса топчу, но даже я не смею поднять глаза на сераскира:
— Прошу простить, мой повелитель, но линия соприкосновения двух армий ночью, в ближнем бою, практически неразличима для глаз наводчиков. В какой-то момент наши ядра ударили в тыл ополчения, и они…
— И они тут же отступили, решив, что противник зашел к ним в тыл! Трусливые шакалы!!! Что же случилось в конце боя, стамбу агасы? Почему твои гвардейцы закончили схватку и прервали преследование?
— Потому, что склабины забили свои деревянные пушки и подорвали их на пути ени чиры. Многим тогда показалось, что враг воспользовался земляными орудиями, как при штурме крепости… А когда мы во всем разобрались, преследовать противника было уже поздно.
— Девлет-бей, отчего ты молчишь, славный командир кавалерийского корпуса?!
Невозмутимо молчавший военачальник из торхского рода, честно служившего султанату вот уже многие годы, ответил каким-то усталым, надломленным голосом:
— На противоположной стороне брода нас ждала засада, сотня дели не смогла ее обнаружить. Когда же на вражеский берег перебралось до полутора тысяч акынджи, следующих через переправу всадников обстреляли, а головной отряд атаковали с трех сторон. Я бросил на помощь делилер, но они не успели миновать брод, как были выкошены все теми же стрелками и картечью пушек, замаскированных в камышах. Еще одну попытку дели предприняли, попытавшись вместе с лошадьми переплыть реку, но у нее слишком быстрое течение, часть всадников снесло от брода ниже, часть и вовсе погибла. Пробиваться через переправу еще раз я не увидел смысла.
— Значит, мы не смогли победить ни в одной из битв! — Лед в глазах сераскира способен заморозить кровь в жилах. — Твои потери, Девлет-бей?
— Полторы тысячи акынджи, пять сотен всадников дели — учитывая сотню разведки.
— Стабму агасы?
— Три с половиной тысячи ени чиры, из них тысяча серденгетчи — это практически все «рискующие головой». А также четыре с половиной тысячи азепов.
— Итого десять тысяч воинов за один день…
Нури-паша будто бы досадливо покачал головой, словно совершенно не гневается:
— Что говорят пленные, уважаемый Беркер-ага?
Ожидая этого вопроса, я бодро отрапортовал:
— У противника совсем ничтожно сил, учитывая сегодняшние потери, в их распоряжении осталась едва ли тысяча всадников, сотен шесть стрелков, да две с половиной тысячи пехоты без огнестрельного оружия. Более в Рогоре нет вооруженных контингентов склабинов до самой горной крепости, прозванной ими Врата Льва! Но ее гарнизон невелик, некоторые пленные слышали, что враг собирается дать нам еще один бой перед местной столицей…
— Довольно! — В глазах Нури-паши вновь ярко сверкнули гневные искры. — Твои языки врут! У врага на этом поле битвы было не менее тридцати тысяч воинов — так и напишем султану! И мы разбили их, потеряв при этом лишь восемь тысяч бойцов! Ты, стамбу агасы, лично вел ени чиры в бой, решив исход битвы смелой атакой! А корпус Девлет-бея попал в засаду более чем вдвое превосходящих его войско сил врага — и сумел вырваться, сохранив ядро воинства! В первой же крепости, целиком возведенной из кирпича, сидел десятитысячный гарнизон склабинов при пятидесяти орудиях, и мы взяли ее, потеряв лишь пять тысяч бойцов, настоящих героев, преданных султану! Вот что мы напишем в столицу, и пусть первый визирь вырвет языки своим шпионам, их донесения — ложь!
Невольно подняв глаза на сераскира, я разглядел в его взгляде веселые искорки и понял, что был не прав на его счет — он не просто умен, он настоящий кладезь мудрости, пусть и несколько обделенный полководческим талантом…
— Да, напишем султану. Пусть высылает второй корпус в пятнадцать тысяч воинов — и мы покорим Рогору! Сейчас же отстанем от противника — пора готовить зимние квартиры и запасать провиант.
— Но, господин, остатки…
В голосе Нури-паши явно слышится усталость:
— Они нам не угроза, Беркер. Не угроза в наступлении. Но в обороне крепки, хорошо готовят засады. Полезем вперед — и потеряем еще не меньше пяти тысяч, даже если сумеем их всех истребить. Между тем, как только они почувствуют, что мы можем их обойти и перекрыть дорогу к горам, сами побегут, оставив нам жирную землю. Так нечего губить понапрасну жизни воинов, настигнем их на марше!
Вот же — не суди и не судим будешь… Оказывается, сераскир еще и блестящий стратег.

Глава 3

Лецек, родовой дом Коргов 

Алпаслан — Аджей Руга.  
Свет ударил в глаза неожиданно и болезненно, и я не сразу смог понять, где нахожусь. Ведь я же только что… только что…
Со стоном приподнявшись, тут же откидываюсь назад — острая боль справа под ребрами пронзила тело словно молния. Постепенно осмысляя свои ощущения, осознаю, что лежу на твердом ложе, а под моей головой покоится густо набитая пухом подушка. Хм, уже неплохо.
С трудом сглотнув — а хорошо бы и горло промочить! — пытаюсь вспомнить, что со мной произошло и как я сюда попал. Картины распустившегося сада и разбитого в нем водоема с холодной, так приятно остужающей кожу водой были лишь обрывками сна — как и неясные видения о девушке, с которой я с таким удовольствием общался во сне… У нее был приятный голос — словно журчащий ручеек, ласковый и обволакивающий…
— Господин, вы проснулись?
Сознание уже скатывалось в спасительное забытье, как голос девушки из сна раздался над самым ухом. Признаться, я с трудом удержался от рефлекторного прыжка (в моем состоянии он в общем-то не слишком уместен), после чего повернул голову на голос.
Хорошенькая. Первая мысль, что пришла в голову, — хорошенькая. Чуть выше среднего роста, с золотистыми волосами цвета спелой пшеницы, голубыми глазищами, задорно приподнятым маленьким носиком и небольшим ртом с красиво очерченными пухлыми губами. Хорошенькая…
— Где я?
Собственный голос звучит как-то трескуче, надломленно — так что имея немало вопросов, в том числе и личных, я задаю лишь один, в буквальном смысле стесняясь своей речи.
И это я-то стесняюсь, сотник серденгетчи?!
Девушка, скромно потупив глазки, приветливо ответила:
— Вы в Лецеке, господин. Барон… дом королев… княжеской семьи.
— Мой отец?
— Простите? — Вопросительный взгляд собеседницы навевает дурные предчувствия.
— Мой отец, барон Владуш Руга! Что с ним? Он жив?!
Брови девушки поползли вверх в искреннем удивлении.
— Ты вы еще один сын барона Руга?! Простите, я всегда думала, что у него лишь один… С бароном все хорошо, но его нет в Лецеке, я слышала, что его всадники ведут бои с заурцами. Ухаживать за вами просил господин Аджей… ваш брат?
Вопрос девушка задала вполголоса, очень мило зардевшись. С чего вдруг?
— Брат?.. Да, Аджей мой брат.
Собеседница серьезно кивнула:
— Вы очень похожи. Господин не сочтет за дерзость, если я спрошу его имя?
Легкое кокетство в голосе моей прелестной сиделки невольно заставило меня улыбнуться.
— Меня зовут так же, как брата, Аджеем.
И вновь легкое удивление на лице девушки.
— Традиции лехов мне непривычны. Назвать сыновей одинаковыми именами…
Мысленно усмехнувшись, я позволил себе ее перебить:
— Я назвал свое имя, а вы так и не представились. Вам удивительны обычаи лехов, однако похоже, что и мне в диковинку будет традиция рогорцев не представляться!
Собеседница залилась краской и ответила едва слышно:
— Ренара, господин…
— Брось называть меня господином. Можно просто Аджеем.
Ответом мне послужил лишь смущенный кивок. Я же, непривычно быстро уставший от непродолжительного разговора, с легким стоном откинулся на подушку.
Через мгновение моего лба коснулись приятно прохладные пальцы девушки, прикосновение было очень ласковым — словно она погладила меня. С удовольствием отмечаю, что кожа у моей сиделки мягко-бархатистая. Проверив, нет ли жара, Ренара приложила к моим губам кубок с напитком, чем-то напоминающий наш шербет.
— Что это?
— Фруктовый взвар, господ… Аджей. Очень хорошо утоляет жажду.
Сделав пару больших глотков, я отстранил кубок, отметив про себя, что девушка не только назвала меня по имени, но и сделала это с каким-то внутренним вызовом, обращенным к самой себе. Мягко улыбнувшись Ренаре, я поблагодарил ее за заботу, после чего смежил веки в надежде, что вновь увижу во сне все тот же цветущий сад… и что Ренара в нем тоже будет.

Аджей Корг, великий князь Рогоры.  
— Ну, что разведка? Заурцы выступили?
— Наши разъезды перехватывают акынджи и дели, их слишком много. Достоверной информации о движении врага нет, но на тракте его основные силы пока не появились — по крайней мере, на три дневных перехода.
— А что языки?
— Языки сообщают, что командующий заурцев, сераскир Нури-паша, оставил у дороги лишь трехтысячный пехотный заслон, придав им для разведки две тысячи всадников. Основные же силы он повел в обход по границе брошенных земель: хотят вторгнуться в Рогору восточнее, обойти нас.
— Что же, — Эдрик понимающе кивнул, — решили не тратить на нас силы. На их месте я бы сразу двинулся в обход Лецека к Львиным Вратам. Достаточно направить к крепости кавалерийский корпус, чтобы отрезать нас от Республики.
Я удивленно посмотрел на Эдрика:
— Что же нам делать в этом случае?
— Как что? Нам нужно как можно быстрее выходить к Львиным Вратам. Попробуем их обогнать.
— Но как же наши позиции южнее города? Мы ведь по-прежнему надежно заперли дорогу, без потерь враг не пройдет! А люди?! Мы не успеем собрать семьи мастеров, а…
— Аджей! — Герцог смотрит на меня словно на неразумного ребенка. — Ты же сам сказал — заурцы решили нас обойти. Что им наша засада у вагенбурга? Они сюда просто не пойдут! И да, Лецек придется сдать, хочешь ты того или нет. Город обречен. Времени собирать семьи беженцев у нас также нет. Более того, без нас им будет безопаснее, у заурцев одной лишь конницы осталось едва ли не втрое больше, чем у нас сейчас всех воинов. На марше они наверняка постараются нас перехватить, атаки будут тяжелыми… Всех, кто будет замедлять наше движение, придется бросить. Этот шаг будет единственно верным в сложившейся ситуации. Потому выступать нужно уже сейчас, крайний срок — завтра утром.
— Ведь мы хотели задержать их сколько сможем, измотать в оборонительных боях…
— И мы превосходно справились с задачей! Противник понес значительные потери, даже большие, чем я был готов предположить. То, что заурцы не сунулись к Лецеку, говорит в нашу пользу — они всерьез нас опасаются. И времени мы выиграли столько, сколько смогли, чего стоит их фланговый маневр с крюком в пару сотен верст! Однако теперь любое промедление грозит нам скорой гибелью.
— Что же, пусть так. Надеюсь, король уже получил ваше сообщение и собирает хоругви…

Варшана, столица Республики 

Серхио Алеман, лейтенант мушкетеров королевы Софии де Монтар.  
Очередная дневная смена завершается буквально через полчаса. После меня ждет холостяцкая комната в гостинице, холодное вино с курицей и сыром и… И какая-нибудь доступная красоточка на пару часов — сегодня я совершенно точно хочу разделить ложе с женщиной. Надоело жить мечтами о недостижимой возлюбленной!
Уже ощущая во рту солоноватый, терпкий вкус выдержанного сыра и приятную сладость легкого вина, я преодолел треть привычного маршрута к очередному посту. Вдруг сзади по коридору раздались торопливые, энергичные шаги, практически бег — и, развернувшись, я оказался лицом к лицу с королевой.
Однако… Волосы Софии взлохмачены, в глазах лихорадочный блеск, грудь высоко вздымается в узком корсете в такт взволнованного, прерывистого дыхания:
— Серхио, началось!
Рефлекторно схватившись за рукоять шпаги, я внутренне похолодел от нехороших предчувствий.
— Что началось, моя госпожа?
Глаза Софии яростно сверкнули:
— Ракош, Серхио, ракош! Якуб арестовал магнатов, а верные им полковники уже подняли хоругви! У нас слишком мало времени, нужно быстрее привести сюда рогорцев! Бери княгиню, и скачите в северные казармы!!!
Всего две секунды я лихорадочно обдумываю слова Софии.
— Приказ! Нам нужен подписанный королем приказ! И оружие — в казармах подготовлен арсенал?!
— Нет! — Лицо королевы исказилось в крайней степени негодования. — Якуб оказался слишком глуп, чтобы поставить под собственное знамя дармовое войско! Так что вот мое письмо с личной подписью и деньги: здесь десять тысяч золотых крон!
Увесистый кошель перекочевал в мои руки.
— Небольшой арсенал есть прямо во дворце, также вы можете забрать оружие у охраны казарм. Но торопитесь, Серхио, важна каждая минута!
Кивнув, я со всех ног бросился к посту. Кажется, мне придется снять всю смену…
Великая княгиня, к моей вящей радости, находится в саду — и одна, в момент, когда я ворвался во внутренний дворик, перенятый от старых дворцов Халифата, она с книгой в руках вновь сидит у фонтана.
— Госпожа Лейра!!!
Мой взволнованный голос выдает охватившее меня возбуждение, и княгиня замечает это. Однако отвечает спокойно, едва ли не с насмешкой:
— В чем дело, Серхио? Во дворце пожар?
Игнорируя легкое ехидство в голосе женщины, я четко докладываю:
— Магнаты подняли ракош. Мятежные хоругви с минуты на минуту блокируют дворец. Если мы не успеем в северные казармы…
— Мне нужна проворная кобыла, шаровары — степнячка не опозорит себя ездой по-дамски! — и оружие: сабля, колчан со стрелами и композитный лук в саадаке. Надеюсь, вы найдете все очень быстро, это в интересах вашей госпожи… Да, и легкий кинжал, пожалуйста…
— Рауль! Распорядись! У тебя десять минут!

Город встретил нас небывалой для столицы тишиной — ни тебе привычных зевак на улицах, ни сшибающих с ног ароматов печеного мяса, ни легкой, беспечной музыки… Лишь свист бьющего в лицо ветра да конский хрип — вот и все сопровождающие нас звуки. Мы очень спешим. Лишь изредка до нашего слуха доносятся отдельные крики и отголоски коротких схваток — яростная брань, лязг железа, редкие выстрелы…
Нет, это не мятежные хоругви столкнулись со сторонниками короля — это всякая шваль, отбросы городского дна, промышляющие ночным разбоем, вылезли на поверхность, почуяв сладкий запах смуты… О, у подобных персонажей настоящий нюх на беспорядки и связанный с ними период бесконтрольности, уверен, многие из них успеют поживиться добром беззащитных мещан, прежде чем стража вновь приступит к защите граждан. Два подобных субчика неудачно для себя преградили нам дорогу — и были вмиг стоптаны разгоряченными скачкой конями. Ничего, окровавленные клинки в их руках развеяли любые сомнения, а значит, и нечего жалеть…
Но вот и ворота северных казарм — закрыты наглухо. Я не бывал здесь ранее, но уверен, что в более спокойное время вокруг было как-то поживее… Впрочем, нисколько не смущенный, я покидаю седло и со всей дури барабаню по калитке в воротах.
— Откройте! Именем короля — откройте!!!
Барабанить приходится не менее пяти минут. Потерявший терпение Рауль и вовсе разрядил самопал в воздух, за что получил от меня крепкий нагоняй. Впрочем, подчиненного я костерил, не прекращая ломиться в ворота.
Но вот во дворе послышались тяжелые, шаркающие шаги, а потом мы услышали сильный и очень раздраженный мужской голос:
— Кого там принесло?!
— Именем короля!!! Еще минута, и вы сами здесь попадете под стражу!!!
— Да? Ну так заходите, коли «именем короля»…
Игнорируя мстительно-зловещие нотки открывшего мне дверь крупного мужика лет пятидесяти, с совершенно седой бородой и багровым лицом любителя крепко выпить, я вваливаюсь в проем, чтобы тут же кубарем полететь вперед, попавшись на детскую подножку.
— Да как вы…
Закончить угрозу, равно как и оголить клинок, мне не дает острие шпаги, упершееся под кадык, еще два клинка болезненно впились в бок и в спину.
Ринувшегося за мной Рауля приголубили эфесом шпаги по затылку. Оставшиеся гвардейцы попытались было оголить самопалы, как сразу два десятка огнестрелов, высунутые наружу через незаметные до того бойницы, уставились на моих соратников. Да, под давлением таких «аргументов» вряд ли возможно оказать сопротивление…
Медленно встаю с колен, по-прежнему ощущая кожей жала клинков, еще медленнее, дабы не спровоцировать неулыбчивых тюремщиков, достаю из-под камзола письмо с печатью королевы и осторожно потряхиваю им в воздухе.
Довольно скалящийся бородач лишь презрительно бросил:
— Что это?!
Жестом показываю на горло, недовольный кивок встретившего меня тюремщика — и клинок чуть отступил, позволил мне более или менее свободно говорить:
— Сударь, я вижу, вы человек серьезный и готовы поднять руку даже на королевских гвардейцев. Но это еще не измена и не будет считаться ею, если мы придем к взаимопониманию. Я тотчас забуду сей досадный инцидент! За своих людей ручаюсь честью. Сейчас в моих руках королевское предписание и…
— Засунь в зад себе эту бумажонку и хорошенько ею там все протри. Ибо цена этой подделки столь мизерна, что ею может подтереться лишь столь жалкий самозванец-изменник! У меня есть приказ сейма арестовать любого, кто попытается проникнуть на территорию тюрьмы — и его никто не отменял! И не вправе отменить! Даже король, будь он неладен!
— Изменник здесь не я!!! У меня королев…
Вновь упершаяся в горло шпага на этот раз уже явственно царапнула кожу, проникая острием в плоть. Еще одно незначительное нажатие — и я гарантированно замолчу. На веки вечные.
— Эй, паны! — пронзил повисшую тишину звонкий голос княгини. — Десять тысяч золотых крон на круг прямо сейчас, если выдадите командира-изменника, тянущего всех вас на плаху! И сдадите оружие!
— Что?! — Бородач побагровел от ярости еще сильнее, хотя мне казалось, что подобное просто невозможно. — Заткните рот этой шлюхе!
— И по тысяче золотых каждому из первых десяти воинов, кто первым выполнит королевский приказ! Он подлинный, а сопровождающие меня люди действительно гвардейцы из конвоя королевы! Ну же, паны, что вы выберете?! Скорую плаху или звонкое золото вкупе с личной признательностью королевы?
— Убейте ее!!!
Охрана казарм, а попросту тюремщики, не спешат реагировать на гневный крик своего старшего и выполнять его команду. Его люди бездействуют, завороженные озвученной суммой, а может быть, и красотой Лейры: раскрасневшаяся от скачки, с разметавшимися по плечам густыми волосами, она столь грациозно держится в седле, что не оторвешь глаз. На мгновение я испытал прилив жгучей мужской ревности…
— Ах ты, тварь! Умри!!!
Бородач выхватил самопал. Взревев, сбиваю чуть отставшее от горла острие шпаги и рывком оказываюсь рядом со вскинувшим оружие лехом. Среагировав на звук, он начинает поворачиваться в мою сторону, не успев выстрелить, — и тут же валится наземь с насквозь пробитой узким кинжалом шеей.
В следующий миг кошель с золотом, вырванный из-под пояса, летит на брусчатку, тесемки не выдерживают удара, и сотня ярко сверкающих на солнце монет рассыпается под ногами стражи.
— Тысяча крон первому, кто выполнит королевский приказ!
Крик Лейры вкупе с золотым дождем наконец-то перевесил чашу весов, набранные в охрану казарм бойцы явно не из благородных смельчаков, до конца верных присяге и командиру, — а потому большинство бросается подбирать монеты. Мне же достаточно благодарной улыбки княгини, впрочем, еще неизвестно, кто кого сейчас спас…
— Жак, Лео, на ворота! Никого не впускать! Если появится крупный отряд, бегом за мной! Остальные — быстрее выпускайте пленников из казарм!

Сотня тюремщиков не оказала ровным счетом никакого сопротивления. Лишившись командира и смущенные поведением стражи у ворот, они молча выслушали громко зачитанный мной королевский приказ (ну и что, что подписан королевой, — разве он становится от этого менее «королевским»?), после чего разошлись, окрыленные обещаниями достойной награды. Рогорцы же, нежданно-негаданно обретшие свободу, не очень-то и уверенно выходят на узкий плац, зажатый между казармами. Многие щурятся на лучи уже не столь и яркого заходящего солнца. Меня неприятно удивило количество раненых и внешний вид бывших заключенных — одежда на них давно уже обносилась и истерлась. И даже самые здоровые из них имеют болезненный вид — людей явно недокармливали, причем продолжительный период. Внутренне холодея, я вдруг осознал, что если во дворце и есть небольшой арсенал, то запасов еды на такую прорву народа точно никто не делал…
— Госпожа… — негромко позвал я Лейру, несколько растерявшуюся перед лицом многочисленного воинства, большинство бойцов которого никогда ее не видели. А ведь какая-то их часть и вовсе не знает, кто она такая…
— Да, Серхио?
Княгиня повернула ко мне свое бледное лицо, ее глаза несколько расширились от волнения, а голос чуть дрожит. Хм, я не ошибся в своей оценке, хотя даже несколько странно, учитывая, какую выдержку Лейра продемонстрировала перед лицом тюремщиков.
— Позвольте, я обращусь к воинам и представлю вас?
Женщина колебалась, и потому я продолжил:
— План действий придется менять. Сейчас нужно вести людей к арсеналу и брать его штурмом, если потребуется. А после занимать ключевые позиции по городу — продовольственные склады, здание городского магистрата, дворец сейма, пороховые и оружейные мастерские… Для защиты дворца на первое время хватит и трех сотен стрельцов — вот их с собой и возьмете. Но в первую очередь — арсенал!
— Хорошо, Серхио, пусть будет так…
И вновь легкая, благодарная улыбка тронула губы женщины, заставив мое сердце усиленно забиться. Под влиянием момента я направил жеребца в гущу воинов, уже несколько пришедших в себя и с угрюмым ожиданием смотрящих в нашу сторону.
— Воины Рогоры! Доблестные и честные мужи, по воле воинской судьбы попавшие в плен… Ваш лидер, великий князь Торог, уже давно принял королевскую присягу — и с того момента вы не являетесь пленными, а значит, должны быть освобождены! Но устройство Республики таково, что королевский приказ должен быть подкреплен волей сейма, а влиятельные шляхтичи — магнаты — были против вашего своевременного освобождения. И теперь мы знаем почему!!! Они готовили восстание, ракош, и сегодня подняли его! Шляхта ставит в вину королю условия мирного договора с Рогорой! Его величество пошел на них, дабы замирить вашу родину и остановить поток крови, пролитый с обеих сторон! Но они хотят еще крови! Вашей крови, воины! Крови княгини Лейры и наследника престола Александра, сына великого князя Торога! Сама королева направила нас сюда, дабы успеть освободить вас, прежде чем бунтари перебили бы вас — безоружных!!! И мы успели! Теперь же я прошу вас взять в руки оружие и встать на защиту собственных жизней, жизни княгини и княжича и, наконец, законной королевской власти Республики! Так что скажете, воины? Готовы ли вы сражаться за правое дело?!
Мой голос пронзает тягостную, давящую тишину, однако никакого отклика у рогорцев моя речь не нашла. Несколько огорошенный, я позволил коню сделать несколько шагов назад от плотной стены явно недружелюбно настроенных воинов, и в этот миг вперед подалась княгиня.
— Защитники Волчьих Врат! Защитники Волчьих Врат!!! Есть ли здесь воины, кто плечом к плечу с моим мужем защищал крепость?!
— Есть!
— Да, госпожа, мы здесь! — раздаются в разных концах площади разобщенные крики воинов.
— Вы свидетели — крепость пала только тогда, когда оборонять ее уже не было никакой возможности! Когда шанса продержаться еще чуть-чуть просто не осталось — нас завалил бы в казематах следующий обстрел! Ведь так?!
— Верно!
— Все правда, госпожа!
Раскрасневшаяся, все более распаляющаяся Лейра продолжила:
— И ведь вы признаете меня — законную супругу Торога, мать его наследника!
— Признаем!
— Конечно!
— Мы помним тебя, госпожа!
— Так слушайте же меня и будьте свидетелями перед лицом прочих воинов: этот человек не врет вам! — Княгиня указала рукой в мою сторону. — У нас осталось совсем мало времени, ваши тюремщики были куплены бунтовщиками и ждали, когда мятежные хоругви войдут в казармы и перебьют вас всех!
— Твари!!!
— Бастарды!!!
— Клятвопреступники!!!
— Все верно, воины! — Княгиня чуть переждала, пока гневные крики освобожденных прервутся, и продолжила: — Король Якуб без числа нарушал свои слова и клятвы, он вел себя низко и недостойно не только монарха, но даже просто мужчины!!! Однако сейчас у нас нет выбора. Если мы и сумеем с боем вырваться из города, то сейм выберет нового короля, и тот пошлет вслед за нами лучших воинов, вплоть до крылатых гусар! На открытой местности нас разобьют, а вечно обороняться в вагенбурге мы не сможем…
Но сейчас большинство шляхты и горожан бездействуют, ожидая, когда незаконный мятеж приведет к власти нового короля. А пока есть старый, опасность для нас представляют лишь бунтовщики, вряд ли превосходящие нас числом, так разобьем их! А после, когда мы спасем Якуба и его власть в Республике, кто помешает нам потребовать лучших условий, вплоть для полной независимости Рогоры? И как король сумеет отказать, если его жизнь будут беречь ваши мечи?!
— Да!!!
Однако то, что происходит на моих глазах, вряд ли можно назвать иначе, как еще одним заговором мятежников… Впрочем, сейчас явно не до жиру…
— Господин лейтенант! Господин лейтенант!!! — В мою сторону галопом скачет Леонард. — Сюда следует хоругвь лехов!
Пару мгновений я лихорадочно размышлял, пока самые горячие из освобожденных не закричали нечто вроде «убьем их всех». Но я все же принял решение быстрее:
— Госпожа, с северной стороны должна быть калитка, берите с собой всех, с кем защищали Волчьи Врата, берите еще воинов — не менее трех сотен, и спешите во дворец. Рауль, пойдешь с княгиней!
Лейра, чье волнение выдают вновь расширившиеся глаза, поспешно кивнула. По-прежнему массирующий затылок Рауль также поспешно склонил голову в утвердительном жесте.
— Воины! Враг уже у ворот! Мне нужны добровольцы, не менее полусотни, мы задержим лехов в тюрьме и отступим. Оставшихся я прошу выбрать трех командиров! Один пойдет с княгиней, взяв с собой три сотни воинов, еще двое пусть делят людей пополам. Одному отряду следует двигаться к городскому арсеналу, второму — к оружейным мастерским. Берите их и вооружайтесь, вас поведут мои люди! И помните: вы действуете от лица короля, а значит, требуйте подчинения его именем, а уже после стремитесь в драку! Не грабьте горожан, не трогайте женщин, не нападайте на безоружных — люди должны понять, что вы дисциплинированное войско, верное монарху, а не разбойный сброд. Только в этом случае мы можем рассчитывать на поддержку Варшаны! Так что, будут добровольцы?!
Полсотни воинов набралось в считаные секунды. Я дал им ровно минуту вооружиться оставленными тюремщиками огнестрелами, после чего лично повел к воротам. И хотя более всего я хотел бы уйти вместе с княгиней, успех всего предприятия зависит от того, сколько продержится отряд, оставшийся прикрывать ретираду основных сил. А значит, мое место среди них…
— Откройте — или мы вышибем ворота!!!
Хм, как все знакомо… Что же, прежде чем драться, стоит поговорить — глядишь, выиграю еще время.
— Кто говорит?!
— Магнус?! Старый ты кусок дерьма! А ну, живо открывай, пока я не вынес сгнившие воротины твоей помойной дыры!!!
И ничего они не сгнившие… Жестом указав воинам на стрелковые позиции у бойниц, подхожу вплотную к калитке, что подпирает отчаянно бледный Жак.
— Я повторяю свой вопрос: кто говорит?!
За воротами, как кажется, раздался удивленный возглас:
— Говорит хорунжий Збыслав Кажайский! У меня приказ сейма занять тюрьму! Кто спрашивает?
— Спрашивает лейтенант королевской гвардии Серхио Алеман! И у меня есть приказ его величества никого сюда не впускать!
На минуту наша перекличка, что могла бы показаться забавной в иных условиях, прервалась — лехи что-то оживленно обсуждают. Я уже подумал, что они благоразумно отступят от опасного участка, но хорунжий вновь решил попытать счастья в переговорах:
— Пан лейтенант, предъявите ваш приказ!
Коротко усмехнувшись, с легкой издевкой в голосе бросаю в ответ:
— Учитывая, что это вы ломитесь в тюрьму, пан Збыслав, прошу вас предъявить ваш заверенный печатью сейма приказ!
Я знаю, что делаю: если король отважился арестовать основных заводил бунта, то возможность собрать сейм и отдавать приказы от его имени неосуществима сама по себе. Если только распоряжение не было подписано заранее — впрочем, я сильно в этом сомневаюсь.
— Не глупите, лейтенант, вы не в том положении, чтобы диктовать мне условия!
— Это почему же?!
— У меня в хоругви три с половиной сотни отчаянных рубак и два орудия, что разнесут ваши ворота в щепки! А сколько людей у вас?! Судя по имени, вы из свиты королевы, значит, с вами едва ли полсотни бойцов — и то вряд ли. Быть может, вы и смогли запугать старого борова Магнуса писулькой Якуба, но…
— То, о чем вы говорите, открытый мятеж. А раз так, я вынужден вас арестовать.
По сигналу стрельцы-рогорцы наконец-то прильнули к бойницам, нацелив огнестрелы на столпившихся у ворот шляхтичей. По моему приказу Жак распахнул калитку, наставив ствол самопала на говорившего со мной хорунжего — мужчину чуть старше средних лет, с рыжими вислыми усами и явственными залысинами у висков. Я жестом приказал ему подойти ко мне. Пан Збыслав, надувшись от гнева, медленно шагнул вперед…
— Вельможные паны, предложение распространяется не только на хорунжего! Все вместе! Только сабельки из ножен вынимаем и аккуратненько так на землю, на землю… И самопальчики туда же — ну конечно же кладем аккуратненько так, да… А шутить не стоит, боюсь, как бы у кого из моих стрельцов рука не дернулась…
Все проходит идеально — офицеров вместе с хорунжим, неосторожно сунувшихся под дула наших огнестрелов (в их оправдание можно отметить, что паны не знали о смене власти в тюрьме), я взял в заложники, разом обезглавив хоругвь, а заодно получив ценных пленников на обмен. Похоже, у меня действительно получится потянуть время…

Глава 4

Дорога к крепости Львиные Врата, обоз войска склабинов 

Алпаслан — Аджей Руга.  
Жаркие по-летнему дни постепенно сходят на нет, а ночи становятся все холоднее. Если при выходе из Лецека я маялся от духоты в своей крытой повозке (и от пыли, поднятой тысячей ног и копыт), то сейчас легкое беспокойство приносит ночная и утренняя прохлада.
Но это — легкое беспокойство. А вот настоящее, искреннее волнение связано с неотступно преследующим нас корпусом легкой конницы — многочисленных акынджи и делилер, чуть ли не каждый день пробующих атаковать войско склабинов.
Наше… И когда склабины стали «нашими», а акынджи и делилер врагами? И чего стоит пролитая кровь собратьев на моих руках и собственная рана, если вдуматься? Нередко я ловлю себя на мысли, что мог бы — да и хотел — вернуться в ряды войска Зауры, вновь надеть на себя синий кафтан ени чиры, скомандовать своим серденгетчи… Впрочем, а выжил ли кто из моих подчиненных в последней битве? Дело было очень жарким, судя по рассказу брата…
Но нет. В любом случае я уже не брошу отца. Да и Ренара…
При мыслях о девушке, сладко посапывающей рядом, меня вновь охватывает жгучий стыд — даже сейчас чувствую, как лицо горит, наливаясь кровью. Мои соотечественники — истинные соотечественники — сражаются, гибнут, прорываются к замку в предгорьях сквозь бесчисленные заслоны заурцев, отвечают контратаками на наскоки делилер, бьются на вылазках за провиантом. И гибнут… А я лежу тут с пустяковой раной, что никак не хочет закрыться из-за бесконечной тряски на ухабах, и бесстыдно наслаждаюсь всеми возможными благами, как лучшая еда или горячее, упругое тело влюбленной служанки…
Ренара… Сложно описать всю гамму чувств, что я испытал к своей первой женщине. Что тут говорить: ени чиры запрещено заводить семью, братья корпуса вне похода живут в казармах, где в бесчисленных тренировках развивают воинское искусство — и даже сама тема женщин никогда не всплывает в наших разговорах. За благочестием воинов следят младшие командиры, а за ними старшие — и никто во всем корпусе не имеет права взять жену. Таков древний устав корпуса, что своими корнями уходит к орденам странников-дерваши… Да, после взятия вражеских городов бывало, что кто-то из воинов пробовал взятую с боя женскую плоть — но ведь за это провинившегося ждет самое суровое наказание, вплоть до смерти. А я устава корпуса никогда не нарушал — ну, до встречи с отцом, разумеется…
И тут вдруг молодая красивая девушка, что неотступно за мной следит, ухаживает, протирает тело, касается своими бархатистыми пальцами моей кожи… Казалось, что на ней оставались ожоги — так она горела от одних лишь прикосновений девушки… Каждый миг вдыхать запах чистой женской кожи и чего-то еще, дурманяще сладкого и волнующего, заставляющего плоть бунтоваться, каждый раз чувствовать через легкую ткань жар ее молодого, крепкого и сильного тела… это была пытка. Сладостная пытка, окончания которой я, однако, нисколько не желал.
В конце концов, когда я почувствовал себя лучше, а Ренара очень низко склонилась надо мной, щекоча шелковистыми волосами кожу на груди, я не удержался и заключил девушку в объятия, а после нашел губами ее губы… Она не сопротивлялась поцелую… и не сопротивлялась тому, что случилось после.
Пережитое заставило испытать меня дикий, всеобъемлющий восторг — а чуть позже я понял, что и для девушки это также был первый раз. Вскоре же я осознал, что если сам подчинился сиюминутному порыву, мужским, практически животным инстинктам, то для Ренары все было гораздо сложнее — и замешано на сильных чувствах. Тут были и девичья симпатия, и чисто женская жалость к раненому, и долгое, тоскливое одиночество — служанка в баронском, а после и королевском доме стоит на голову выше простых смертных и в то же время настолько ниже его хозяев и близких к ним людей, что ее просто не замечают… По крайней мере, до момента, когда не захотят воспользоваться, но, как оказалось, у девушки бойцовский характер и она умеет за себя постоять. Я понял это некоторое время спустя, когда попытался овладеть ею еще раз.
Словом, я хотел этого невероятного наслаждения единением с женщиной, а Ренара хотела чувств, причем настоящих, искренних, неподдельных — чувств, которых я к ней не испытывал и не испытываю. И вот тут-то я впервые пошел на настоящую, сознательную низость, признавшись в любви, которой на деле нет, чтобы заполучить желаемое… По чести сказать, Ренара всем хороша — и красотой, и чувством юмора, она неплохая рассказчица, а житейский ум и твердая воля заставляют испытывать к ней уважение — но не любовь. По крайней мере, не то всеобъемлющее и всепоглощающее чувство, ради которого мой отец десять лет провел в степи, а после обрек себя на добровольное безбрачие.
Вскоре яркость эмоций от плотской близости с женщиной притупилась, дикий восторг сменился пресыщенным удовлетворением, а в груди появилась пустота — ибо я отчетливо осознал, что не люблю девушку, однако уже никуда от нее не денусь. На третий день нашей близости Ренара счастливо призналась, что у нее был самый активный период для зачатия и, учитывая, сколько времени мы провели в объятиях друг друга, вероятность беременности очень велика. Поначалу новость не вызвала у меня сильных эмоций, что насторожило девушку, и тут я увидел второе лицо своей любовницы — разгневанное, возмущенное. Чеканя каждое слово, она потребовала объяснений и ясности насчет будущего ребенка — и, признаться, я, воин, побывавшей не в одной схватке, несколько стушевался под неожиданным для себя напором, тут же пообещав, что признаю ребенка и дам ему имя своего рода. И только после осознал, что по местным обычаям это означает также обязательную женитьбу на матери малыша…
И обратного пути у меня нет — я не привык нарушать свое слово, да и от ребенка отворачиваться не собираюсь ни в коем случае: мне хватило собственного детства без родителей, чтобы понять, насколько это тяжело. Конечно, есть вероятность, что Ренара не понесет — но только в том случае, если кто-то из нас бесплоден. Однако я сильно сомневаюсь, что это так, более того, интуиция подсказывает мне, что в чреве сладко сопящей на моем плече женщины уже зарождается новая жизнь. И ведь эта мысль меня нисколько не пугает! Осознав, что я могу быть и наверняка стану отцом, я испытал прилив незнакомой до того нежности, неизведанного счастья, от которого щемит сердце. Так что я не откажусь от Ренары, равно как и от своих слов — надеюсь, что стерпится, слюбится, как гласит местная поговорка. И надеюсь, что никогда не встречу женщину, от одного вида которой мое сердце екнет, а в сознании пронесется — «вот она, твоя настоящая любовь».
Впрочем, сложившийся расклад совсем не плох для человека, большую часть сознательной жизни готовившегося провести ее в кругу собратьев ени чиры, сохраняя притом обет безбрачия, само по себе присутствие красивой девушки, страстно дарующей свою любовь. А если учитывать, что мы находимся на войне и каждый день подвергаем жизнь опасности, каждый час чувствуем опаляющее дыхание смерти — в таких обстоятельствах вероятность, что я когда-нибудь встречу «истинную любовь», крайне ничтожна. А вот рядом спит женщина, которая любовь действительно дарит — и дарит со страстью человека, не знающего, встретит ли закат следующего дня или нет… Женщина, которая родит мне малыша… Сына или дочку, не важно…
Испытывая несвойственную мне нежность, я мягко погладил спящую по шелковистым волосам, по бархатной коже оголенных плеч и отчетливо осознал: я никому ее не отдам!!! Никому!!! Любовь или не любовь — это моя женщина! И всякий, кто попытается взять ее, падет от моего клинка!!!
На короткое время успокоив себя мыслями о семейном будущем, я вновь не удержался от тяжелых дум о будущем настоящей кампании. О моменте, когда азепы или ени чиры прорвутся в обоз и мне действительно придется защищать Ренару с клинком в руках…
Примерно половину пути объединенное войско склабинов прошло относительно спокойно, практически не встречая разъездов акынджи. Первые сложности были связаны с добычей провианта в окрестностях, где не смогли толком убрать урожай из-за кипящих летом боев, а все запасы были давно уничтожены противоборствующими армиями. Кроме того, многие жители просто покинули насиженные места, пытаясь спастись бегством… Кто-то пытался прибиться к нам, но Бергарский распорядился брать лишь одиноких мужчин, имеющих хоть какие-то боевые навыки. Большая же часть пыталась пристать к нам с семьями, не понимая, почему единственное войско Рогоры бежит из страны, а не защищает ее землю и жителей. Другие потоки беженцев заполонили дороги, замедляя наше движение, — и практически везде было невозможно достать еды. Никто не продавал ее даже за золотые монеты, что само по себе разумно — во время голода золотом не наешься. Бергарский приказал забирать еду силой, и отчаявшиеся, обезумевшие от горя люди — в основном женщины и дети, лишившиеся мужей-кормильцев и практически последних запасов, — рвали на себе волосы, бросались на воинов, молили на коленях не отбирать последнее. Фуражиры из рогорцев возвращались с пустыми руками, не в силах забирать необходимое для армии продовольствие у селян, самих обреченных на голод. А когда начали посылать лехов, те обирали все до последнего, вопреки приказу Бергарского оставлять хоть что-то, а попутно грабили беженцев и поголовно насиловали приглянувшихся девок и баб, быстро скатываясь до уровня обычных мародеров.
В едином до того войске, сплоченном совместной битвой, начались брожения, практически вылившиеся в открытое противостояние. И лишь титаническими усилиями мой брат Аджей и герцог сумели обуздать разъярившихся воинов. Зачинщиков смуты поголовно казнили, невзирая на их мотивы и подоплеку событий. Однако после Бергарский приказал также вешать всех, кто ослушается приказа и хоть пальцем тронет кого-то из беженцев. После казни смутьянов он учинил расправу над наиболее провинившимися мародерами, не особенно-то и спешившими в драку. Дисциплина в обеих частях армии подтянулась.
Вообще, кое-какие запасы удалось подготовить еще в Лецеке, но дальновидный герцог всеми силами старался их экономить. И правильно сделал, ибо со второй половины пути отступающее войско склабинов обложили десятки разъездов акынджи — словно свора псов, загоняющих медведя. Конные отряды фуражиров были вынуждены пробиваться с боем сквозь заслоны заурцев, но всюду, куда они смогли добраться, они находили лишь пепелища и гниющие трупы… А после того как наш конный отряд в полторы сотни всадников окружили и подчистую истребили втрое превосходящие силы дели, Бергарский оставил даже попытки раздобыть провиант у местных.
Каким-то чудом сумевший пробиться к нам гонец из Львиных Врат принес черные вести: доскакавшие до крепости отряды заурцев напали на беженцев. Три сотни воинов степной стражи, коих мой брат отправил в свое время прикрыть исход мирных жителей, все до единого полегли в жестокой рубке. Уцелели лишь те стражи, кто патрулировал горный проход, защищая людей от бесчисленных атак горцев. А уничтожив последних защитников, орда акынджи и дели напала на сгрудившихся у прохода в горы беженцев, еще не успевших уйти. Гонец сказал, что там случилась настоящая бойня. Немногочисленный гарнизон крепости не отважился на вылазку, а открыть артиллерийский огонь лехи не решались, понимая, что заденут и мирных жителей. И лишь когда толпа хлынула в раскрытые ворота замка, а на ее плечах в крепость попытались ворваться акынджи, комендант приказал открыть огонь. Но ведь картечь выкашивала не только кавалеристов врага, но и пытающихся спастись людей…
А после заурцы начали терзать наше войско бесчисленными атаками. Первой была попытка ночного штурма — но наша армия каждую ночевку окружала стоянку вагенбургом, а секреты привычных бдеть стражей вовремя подняли тревогу — штурм был отбит залпами картечи и стрельцов.
Затем последовали засады на марше, Бергарский приказал прикрыть войско с флангов телегами вагенбурга, укрепив их борта сбитыми щитами с козырьком от стрел и бойницами для стрельцов. Впереди в полном боевом порядке вышагивает фаланга рогорцев под прикрытием стражей-лучников, а сзади держится вся конница и шесть телег с оставшейся в нашем распоряжении артиллерией. В середине же двигаются телеги с провиантом и ранеными. Таким образом войско преодолело еще треть пути до Львиных Врат, вот только скорость его движения упала на порядок. А между тем, судя по рассказу чудом захваченного языка, по параллельной дороге нас догоняет основная масса заурской пехоты. И похоже, они догонят нас раньше, чем мы достигнем спасительной крепости.

Аджей Корг, великий князь Рогоры.  
Головная боль, вызванная постоянным недосыпанием и тяжелыми мыслями о происходящем в стране, а также сильнейшим страхом за семью, стала моей постоянной спутницей. Я уже практически не обращаю на нее внимания, разве что когда от боли особенно сильно сжимает виски и затылок — вот как сейчас…
— Ну что, великий князь, плохо наше дело!
Не перестаю удивляться Эдрику — ему все как с гуся вода! Свеж, подтянут, смотрит спокойно, говорит уверенно, словно не заурцы нас прижали, а мы заурцев. Непробиваемый!
— Не вижу поводов для веселья.
— Ну как же, мой дорогой, разве тебя не прельщает скорая надежда отмучиться на веки вечные?! И никаких тебе забот, никаких проблем…
Криво усмехнувшись черному юмору герцога, пытаюсь пошутить в ответ:
— А я бы еще помучился. Может, полегче станет и без ухода в иной мир?
Настала очередь Бергарского невесело усмехаться:
— Может быть, может быть… Например, если поклянемся в верности султану Селиму и дружно вступим в ени чиры… Ну а если говорить серьезно, то до Львиных Врат мы не дойдем. Нас перехватят как минимум за три дневных перехода.
— И что ты предлагаешь?
Эдрик внимательно смотрит мне в глаза:
— А ничего. Я не вижу решения в сложившейся ситуации. Это отступая от Барса, мы могли блокировать тракт словно пробка, используя рельеф местности ближе к Лецеку. Здесь же кругом пахотные поля… Да мы уже окружены их всадниками! Можно, конечно, выбрать место для последней битвы, встать лагерем на каком-нибудь холме и попытаться продать свои жизни подороже… Так ведь эти твари даже на штурм не пойдут, обложат батареями и валами и будут неторопливо расстреливать, пока сами на вылазку не двинемся — от отчаяния… Или пока не загнемся от голода — наверняка ведь знают, какая у нас ситуация с провиантом. Прорываться лишь конными я даже не предлагаю — во-первых, ты не бросишь своих людей, а во-вторых, ничего не получится: у заурцев порядка семи тысяч легких всадников и пять тысяч сипахов. И это против одной нашей! Мяукнуть не успеем — обложат всей массой и изрубят, как хоругвь пана Болеслава. — И вновь очень внимательный, проникновенный взгляд герцога, глаза в глаза. — Еще раз повторю: военного решения проблемы я не вижу. Не прорвемся мы, и все тут. Возможно, действительно стоит призадуматься о сдаче…
— Не смеши меня, Эдрик. Жизнь не стоит вечного бесчестья!.. А вот ответь мне на вопрос: где Якуб? Наложил в штаны от страха или все никак не может подняться с королевы?! Договаривается с сеймом?! Да гори оно все огнем!!! Для чего было принимать вассальную присягу, если сюзерен банально плюет на общую угрозу! Нет, не подумай плохого — но лучше уж ты был бы королем, тебя я хотя бы уважаю.
Глаза Бергарского странно блеснули, и в шатре повисла короткая пауза. Ее прервал герцог, с улыбкой склонив голову:
— Что касается сдачи — по крайней мере, ее стоило предложить. Как вариант. Впрочем, я и сам совершенно не уверен в этом выборе… Что касается помощи от короля — таковы реалии Республики, войско быстро не соберешь. И в нашей ситуации это означает одно — смерть.
Хм, если быть честным, я достаточно насмотрелся в лицо костлявой, и, возможно, мой последний час действительно настал…
Тупая боль вновь сковала виски, заставив склониться над разложенной на топчане картой. Погрустневший герцог продолжает предаваться наигранной браваде, а у меня вдруг забрезжила мысль…
— Но ведь заурцы стянули к нам не всю конницу? И не все же двенадцать тысяч неотступно преследуют нас?
— Ты серьезно?! — Эдрик отрицательно покачал головой. — Я же говорю, не пробьемся. Нагонят, обложат…
— Но ведь сейчас внезапным ударом мы можем прорвать кольцо окружения? Например, вечером, перед сном, когда заурцы потеряют бдительность?
— Ну допустим, — раздраженно машет рукой Бергарский. — Допустим. И что дальше?
— Взгляни на карту! Мы практически добрались до перекрестья дорог — новой, ведущей из Лецека, и полузаброшенной из графства Лагран. Прорыв конницы возможен — и заурцы, зевнув, бросятся догонять именно кавалерию, посчитав, что пехота так или иначе никуда не денется. Но наша кавалерия пойдет не по прямой, к горам, а сделает крюк, вроде как сбилась. — Показываю место на карте. — Мамлеки ведь ничего не заподозрят в азарте погони… А между тем пехота пройдет по старой дороге и встанет здесь. — Вновь указываю на карту. — За ночь кавалеристы сделают крюк и выйдут ровно к тому месту, где встанет пехота, увлекая за собой преследователей, а мы поставим вагенбург за лесом и будет ждать! Я знаю это место…
— Я тоже.
— Тем более! Кавалеристы выведут врага под картечь и залпы стрельцов, после чего мы ударим баталией, а всадники обратятся вспять и атакуют врага! Даже если проиграем, даже если мамлеки задавят нас числом, мы хотя бы дадим бой на своих условиях! И умрем не под диктовку врага, а действительно забрав как можно больше их жизней! Ну, как план, что скажешь?
Эдрик молчит, но ответ легко читается в его разом загоревшихся глазах.

Земля склабинов 

Алгыз Чванар, баши акынджи.  
Бока коня уже ходуном ходят, а на его губах появилась первая пена. Еще чуть-чуть проскакать, и животное падет!
Сцепив зубы от ярости, сотник всадников акынджи прилег на холку, стараясь распределить вес тела по хребту жеребца. Он любил его как родного, выходил еще с тех пор, когда Зураб — так Алгыз назвал своего боевого товарища — был несмышленым жеребенком. Чтобы осуществить свою мечту и хотя бы самому вырваться из-под бремени непосильных налогов, чтобы суметь в будущем заплатить калым за понравившуюся невесту, Алгыз еще в юношеские годы рвал жилы на полях местного сипаха, баши Ахмеда. Он старательно копил жалкие медные рупии, чтобы однажды купить коня — пропуск в мир всадников-акынджи…
Жеребенок достался им случайно — кормящую его мать укусила гюрза, и кобыла в одночасье издохла. Зураб был единственным слабым жеребенком в стаде господина Ахмеда и без матери оказался никому не нужен. Управляющий поместьем Ибрагим-ага был готов отдать его на скотобойню, но о том узнал Алгыз. Накопленных рупий едва ли хватило на выкуп жеребенка даже по цене мяса, но Ибрагим-ага сжалился над старательным юношей, поверившим в свою мечту, и продал за имевшиеся у того деньги.
Алгыз в буквальном смысле стал Зурабу матерью, выходил его, выкормил коровьим молоком, которое жеребчик поначалу отказывался пить — а ведь в многодетной семье Алгыза еды не хватало, и парень отдавал свою долю молока… Юноша находил окрепшему жеребчику самую сочную траву, заготавливал душистое сено — а заодно учился править им без седла, да так, чтобы конь подчинялся одному лишь движению наездника, одному лишь его слову… И когда Зураб вырос в крепкого вороного жеребца с лоснящейся шкурой, Алгыз воплотил свою мечту, став акынджи — видя старательность юноши, сам Ибрагим-ага поручился за него перед султанским чиновником.
Акынджи не были регулярной боевой кавалерией, списки вступивших в их ряды всадников хранились у местного акыджак-бея — назначенного султаном управителя провинции. В случае войны акынджи собирали по спискам, воины сами должны были обеспечить себя необходимым оружием: саблей, луком со стрелами, копьем, боевым хлыстом, кинжалом. В семье Алгыза хранилась старая дедовская сабля-шамшир и наконечник копья, к которому юноша лично заточил древко. Также Алгыз сам сделал себе лук, и, хотя ему было далеко до боевого, композитного лука его предков, кочевников-заурцев, чиновники султана не придирались. Старый хлыст удалось выменять у ветерана-акынджи, жившего в их селении, а кинжал ему подарил Ибрагим-ага. Последние деньги ушли на старое, потертое седло…
Главное же, что всадников освобождали от налогов, давали кое-какие привилегии в торговле, и Алгыз в свои двадцать весен наконец-то смог зажить! Да еще как! Через два года он скопил необходимый калым и выкупил самую завидную в селе невесту, томную красавицу Айгуль, а уже следующей весной у них родился первый ребенок.
Раз в году акынджи собирали на военные учения, дабы всадники не забыли навыков боя. Что же, во всем старательный и целеустремленный Алгыз преуспел и в ратном деле, лучше всех научившись рубить лозу своей легкой дедовской саблей, точнее всех поражать соломенную мишень копьем. Командиры всадников отметили успехи юноши, и вскоре Алгыз стал десятником. А после первой военной кампании (взбунтовалась соседняя провинция) десятник дорос уже и до сотника-баши.
Восставшие воспротивились тяжелым налогам и самоуправству местного акыджак-бея. Разумом и душой Алгыз очень хорошо понимал этих людей, отчасти сочувствовал бунтовщикам… Но это не мешало ему топтать их копытами Зураба, пронзать копьем и яростно рубить шамширом.
Местные акынджи в большинстве своем остались верны султану, и многие из них погибли в самом начале бунта — когда озверевшие земляки внезапно пришли в их дома, желая поквитаться за зажиточность свободных от налогов всадников. Но и после расправы бунтовщики остались лишь слабо вооруженной и совершенно неорганизованной толпой, нацеленной на грабеж. И когда всадники акыджака Алгыза ударили по ней, толпа побежала, подставляя спины и головы под размашистые удары сабель…
Да, Алгыз был старателен везде и во всем — а потому вернулся домой не только сотником, но и счастливым владельцем еще трех коней, маленького стада баранов, трех мешков всякой полезной утвари, а сверх того — великолепного ковра настоящей аванской выделки. В саадаке, притороченном к новому, роскошному седлу, покоился композитный боевой лук, а дедовскую саблю сменил новый шамшир, с украшенной полудрагоценными каменьями рукоятью. Ждущая уже третьего ребенка Айгуль была в восторге — правда, лишь до того момента, когда довольный собой Алгыз выкупил еще одну невесту, совсем юную, но такую пылкую Захру… Жены не очень-то поладили, но Алгыз лишь посмеивался над домашними склоками — ведь стоило ему чуть повысить голос, как обе жены в испуге замолкали. Познавший вкус крови в бою Алгыз научился быть очень жестоким — конечно, только по необходимости.
И вот новая кампания, манящая сотника акынджи еще лучшими трофеями. Но пока время грабить еще не настало — Алгыз ясно осознавал, что во время похода за подобное по голове не погладят. Нет, добром они будут запасаться после, когда придет пора возвращаться домой. Домой… Как же далек дом, где Алгыза ждут две жены с пятью бойкими детишками… Прокормить их уже непросто, и сотнику будет нужно очень хорошо постараться, чтобы привезти в семью самое ценное…
Ну а пока он довольствовался белыми как горный снег телами девок-склабинок. Боевые законы заурцев восходят к древним временам и гласят, что на покоренных землях каждая женщина должна понести ребенка-заура — так новые провинции гораздо быстрее вольются в состав кочевий! И хотя кочевья давно превратились в настоящую империю, законы сохраняли свою непреложность. И старательный во всем Алгыз старался, как никогда старался, с ярым удовольствием вкладывая новую жизнь в упирающихся баб… Дуры, не понимают своего счастья!
Но земля склабинов дарила не только удовольствие, она несла в себе и настоящую опасность, баши Чванар понял это, когда несколько разъездов акынджи вырезали в степи недалеко от крепости, стоившей столько крови азепам и ени чиры… А после на его глазах была уничтожена целая тысяча всадников из рулимского акыджака! Настоящее избиение… Склабины очень хитры и опасны, они с яростью горных барсов дерутся за свою землю — куда там бунтовщикам, бежавшим от первой же атаки легких всадников!
И вот теперь вдруг эта ночная атака склабинской кавалерии, опрокинувшей разъезды акынджи и одним лихим ударом прорвавшей кольцо окружения! Внутренне Алгыз возносил хвалы кысмету — судьбе, что отвела его сотню от места прорыва окруженных. Последние яростно изрубили воинов, вставших у них на пути… Но если кысмет избавил баши Чванара от скорой гибели ночью, то теперь он испытывает прочность сотника многочасовой погоней, которую, кажется, не выдержит даже верный Зураб.
Но ведь уже светает… Небо посерело, а далеко на востоке зажглось первыми, еще робкими багровыми лучами… В иное время любящий и ценящий красоту Алгыз по достоинству оценил бы величие восхода, но сейчас… Сейчас он из последних сил преследовал уже вымотанного врага во главе своей сотни, в составе тысячи из своего акыджака, в составе практически целой тумены акынджи из центральных провинций султаната! А мятежников между тем всего одна тысяча, и, как бы они ни были храбры, одна против семи не выстоит!
Смутная тревога вдруг отвлекла Алгыза, заставив его посмотреть на запад, все еще скрытый чуть ли не в ночной тьме. И все же его острое зрение различило на лежащем справа холме шевеление многочисленных теней, едва заметных в густых сумерках.
Алгыз успел раскрыть рот, но не успел крикнуть: холм ожил вдруг сотнями вспышек, оглушительным громом разорвавших тишину наступающего рассвета. И вновь баши Чванару повезло — заряды картечи и залп огнестрелов ударили по колонне преследователей чуть впереди его сотни, безжалостно выкосив их ряды. От подножия холма отделилась еще одна густая цепь теней, неожиданно высоких и длинных… Внутренне холодея, Алгыз осознал, что это высокие копья, а следующая в его сторону цепь теней — это ровные ряды копьеносцев…
— Сотня! За мной! Вперед!!! Перебьем склабинских собак!
Баши Чванар определил для себя улепетывающих всадников противника более слабым врагом и повел сотню на них. Да вот только тысяча кавалеристов склабинов неожиданно развернулась в их сторону и галопом устремилась навстречу…
И вновь словно что-то ледяное коснулось спины сотника, но, превозмогая страх, он лишь яростнее закричал, да сильнее ударил пятками в бока верного Зураба. Вперед, только вперед!
Миг сшибки был страшен. Никогда еще Алгыз не сходился с равным по силе противником, и сейчас, скача навстречу граненым жалам вражеских пик, сотник впервые в жизни испытал дикий, животный ужас. Но баши Чванар не стал бы баши, не научившись бороться со страхом и владеть собой — и потому в момент сшибки он заученно сбил наконечник вражеского оружия щитом, отклонив смертоносное жало, а сам умело чиркнул отлично заточенным, листовидным наконечником копья по горлу противника. После чего на скаку уверенно всадил его в живот открывшегося справа всадника.
Бешено взревев, баши выхватил трофейный шамшир, описав над головой широкий полукруг. Как оказалось, склабинов можно бить — а уж рубакой Алгыз считал себя отменным, поэтому он не уклонился от схватки, а смело устремился навстречу следующему врагу.
Сабли сшиблись с оглушительным лязгом, и Чванар с удивлением ощутил тупую боль в кисти — склабин, как оказалось, вооружен более тяжелым кылычем с широкой елманью, а потому и удар его был сильнее. Но, понимая, в чем преимущество легкого шамшира, Алгыз тут же обрушил на врага серию быстрых рубящих ударов, верхом его атаки стал стремительный, секущий наискось в горло — и склабин свалился с коня, заливая все вокруг кровью, фонтаном бьющей из разваленной глотки. Алгыз яростно взревел, наслаждаясь победой, и тут же захрипел, насквозь прошитый колющим ударом кылыча, направленного рукой очередного врага. Валясь под ноги верного Зураба, баши успел обернуться назад — и с тоской понял, что он единственный из сотни продвинулся так далеко и что все его воины уже показали спину, как когда-то презренные мятежники…
Последним, что видел и чувствовал Алгыз, было прикосновение к лицу мягких губ Зураба, дарящего прощальную ласку любимому хозяину. Верный конь встал ровно над поверженным всадником, закрывая его от копыт жеребцов врага, и, уходя на ту сторону, баши Чванар испытал острую благодарность к столь преданному и верному другу и кысмету, позволившему провести последние мгновения не в одиночестве.

Эдрик Бергарский, командующий объединенной армией.  
Глядя на то, как смело и яростно врубился в ряды акынджи смешанный отряд всадников, ведомый старым бароном Руга, как пикинеры-рогорцы под предводительством Аджея дружно ударили во фланг дрогнувшего врага, сметая все живое на своем пути, Эдрик вдруг почувствовал, что у него предательски щиплет в глазах. Это был их последний бой, последний подвиг в жизни — и Бергарский ощутил вдруг необыкновенную гордость, что сражается плечом к плечу с этими людьми. Что защищает с ними все срединные земли от единой опасности… Пусть даже об их последней битве никто не расскажет, они сумели дать ее на своих условиях, собирая обильную дань крови с возомнивших о себе невесть что заурцев! И это достойный повод гордиться собой!
Стрельцы ведут огонь как одержимые, давая в минуту не один-два, а целых три залпа! Не отстают от них и пушкари, остервенело заряжая орудия и посылая в гущу врага все новые бомбические ядра… Всего тысяча стражей и шляхтичей в безжалостной рубке теснят многочисленного противника с головы колонны, пикинеры остервенело колют с фланга… И вдруг заурцы дрогнули! Это невероятно, это против всех законов логики — но первые ряды акынджи дрогнули, сминая и смешивая ряды следующих позади воинов! А всадники Рогоры и Республики в едином порыве ударили сзади, беспощадно рубя показавшего спину врага… И колонна акынджи, зажатая с одной стороны их холмом, а с другой — густыми посадками, подалась назад, все быстрее и быстрее, сминая, топча в своих рядах смельчаков, желающих лицом к лицу сойтись с врагом. А в спину их рубят всадники барона Руга, посылают ядра пушкари Бергарского…
Для герцога все происходящее стало большой неожиданностью, в первые мгновения он просто растерялся: ведь семь тысяч всадников есть семь тысяч всадников — он даже представить себе не мог, что их удастся обратить в бегство, разбить! Гетман юга на полном серьезе ожидал, что утро этого дня станет последним в его жизни, что он умрет в окружении стрельцов и верных лехов-пешцев. Что их сотни станут последним рубежом, сдерживающим натиск врага…
А тут вдруг — победа! Да какая! В жизни Бергарского было много славных дел, одна Бороцкая битва чего стоит — но почему-то именно этот миг пересилил все пережитое прежде. Может, именно потому, что он впервые защищал свою землю от настоящего врага, а не убивал собратьев в междоусобных войнах?
Может быть…
В этот торжественный миг, пьянящей миг осознания победы, никто не смотрел на знаменитого героя Лангазской войны и покорителя Рогоры, а теперь уже и победителя заурцев. А если бы посмотрел, то увидел, что серые, уже начавшие выцветать глаза герцога полны слез, что они уже бегут по его щекам. Но никто этого не видел — и сам Эдрик Бергарский не замечал их, все еще боясь поверить в свершившиеся.

Беркер-ага, стамбу агасы.  
И вновь в шатре сераскира повисла напряженная, изматывающая тишина. Поражение, нанесенное склабинами, это очередная пощечина — да что там, полновесная оплеуха! — престижу заурской военной мощи и лично Нури-паше! Но винить ему некого — предводитель всадников, мужественный Девлет-бей, предпочел позору достойную смерть в бою. Когда воины его побежали, он бросился в самую гущу рогорцев, где обрел смерть от вражеских клинков.
Впрочем, это лишь красивая версия гибели полководца, на самом деле затоптанного конями собственных всадников, обезумевших от ужаса и даже не заметивших, что смяли и затоптали пытавшегося остановить их предводителя.
— Потери? — Нури-паша старается сохранить спокойствие, что дается ему не очень хорошо. Впрочем, сераскир честно старается сдержать бурлящие в его душе эмоции.
Эх, если бы Девлет-бей так глупо не погиб! Его можно было бы использовать в роли громоотвода и быстренько казнить, разом осушив источник испепеляющего гнева Нури-паши… А теперь вот приходится, с трудом сглотнув, отвечать:
— Не менее трех тысяч всадников. Из них половина — затоптанные и порубленные в спину.
— А-а-а-а-а!!!
Сераскир, державшийся до последнего, с ревом выхватил саблю и разрубил уставленный яствами дастархан. Все присутствующие похолодели от ужаса перед яростью быстро теряющего рассудок предводителя…
— Почему никто из корпуса не присутствует на совете?!
— Все боятся вашего гнева, почтенный Нури-паша…
В очередной раз мои спокойные ответы (но как же тяжело сохранить хладнокровие!) умиротворяюще действуют на сераскира. Тяжело задышав, он подхватил чудом уцелевший кубок с шербетом и, сделав внушительный глоток, сел в свое походное кресло.
— Правильно делают. Что же, назначу нового командира сам — пусть им будет предводитель делилер, Гасан-бей. Он отважен и хорош в бою… Кстати, — Нури-паша внимательно посмотрел на меня, — а как там ваш… родственник, убивший предводителя склабинов еще под стенами крепости? Ведь вы, уважаемый стамбу агасы, определили его в ряды делилер и отправили в разведку?
Тяжело вздохнув — Нури-паша затронул больную тему, — я вынужден отвечать:
— Не бередите открытую рану, почтеннейший, его сотня попала в засаду и практически вся полегла. Мы не нашли его тела… Но, зная упрямство и мужество Алпаслана, я не чаю встретить его живым.
— Что же, все мы несем свои потери… Ну а как там склабины? Где находятся сейчас?
— Они скорым маршем отступают к замку в горах, взяли доставшихся им лошадей и с их помощью увеличили темп движения.
— Что остатки корпуса? Ведь в строю еще больше половины всадников — возможно ли организовать преследование?
— Акынджи и даже дели потеряли более половины бойцов, господин. Им нужен отдых и время для реорганизации. Сейчас в погоню мы можем бросить лишь сипахов, легкая конница будет готова преследовать не ранее чем через два дня — но к тому моменту мы уже не настигнем врага.
— Сипахов побережем для большой битвы, — рассудительно заметил Нури-паша и тяжело вздохнул, как и я всего минуту назад. — Значит, склабины успеют прорваться к крепости… Ну и пусть. Мы умеем брать любые укрепления; как бы ни были мужественны их защитники, они не выстоят. А потери… Вспомогательный корпус уже в пути, мы захватим эти земли еще до начала холодов и успеем выйти по ту сторону гор!

Глава 5

Крепость Львиные Врата 

Аджей Корг, великий князь Рогоры.  
Окрестности замка встретили нас жутким смрадом сотен разлагающихся трупов, он чувствовался уже за несколько верст от места бойни. Комендант крепости — в черепной коробке которого мозгов вряд ли больше, чем у самой тупой курицы, а сердце явно позаимствовано у самого трусливого зайца — не обеспокоился захоронением погибших. И дело тут не в человеколюбии или сердечном участии — что мертвым до наших чувств? — а в банальной необходимости: тысячи неубранных трупов гарантированно вызовут чуму.
Но беженцев не похоронили сразу, а теперь посылать людей убирать их тела уже поздно — разложение идет полным ходом, и безопасно для себя похоронить их уже невозможно. Сжечь такое количество трупов не представляется возможным все по тем же причинам — да и леса мы столько не нарубим в окрестностях.
Другими словами, оборона Львиных Врат становится теперь довольно проблематичным предприятием.
Нет, на самом деле я немного придираюсь. Если вдуматься, даже когда заурцы отошли от стен крепости, их разъезды все время были рядом. А учитывая огромное число погибших, убирать их пришлось бы большим количеством малых групп, уязвимых для атаки даже десятка акынджи. Но и когда заурцы бросили все силы против нас, в крепости о том не знали, вероятность того, что это лишь военная хитрость, и враг жаждет выманить защитников, а после ворваться в замок на их плечах, была действительно высока.
Но, проезжая между телами посеченных, тронутых разложением женщин, детей, стариков — мужчин среди павших практически не видно, — я чувствую, как горло сжимает свирепая, звериная ярость — да так, что трудно дышать. К ней прибавляется острый стыд, давящее на плечи чувство вины — хотя, казалось бы, к случившейся здесь бойне я, да и весь наш отряд, никакого отношения не имею. Более того, умом я понимаю, что все зависящее от нас, все, что было в человеческих силах, мы сделали.
И в то же время меня не покидает чувство, что, если бы все мы увидели результаты «подвигов» акынджи до последней битвы, в прошлом бою сражались бы как минимум в два раза яростнее… И это, как ни странно, и вызывает разочарование и горечь — что, имея возможность как следует поквитаться с выродками, устроившими такое, мы не использовали ее в полной мере…
И опять мои мысли возвращаются к коменданту, которого я подсознательно использую в качестве громоотвода, переводя на него сдавившие сердце боль и ярость. Ведь мог же он открыть артиллерийский огонь гораздо раньше, мог! Пусть и зацепил бы тех же беженцев, что находились на предельной дистанции огня орудий, но ведь их всех и так посекли саблями, покололи копьями да затоптали конями! И не только их, а еще сотни людей, которых гнали практически до самых стен! К чему это малодушие, если, своими руками погубив сотню беженцев, гарнизон мог бы спасти целую тысячу, чьими телами теперь завалены все подходы к замку?! И на месте коменданта, ясно осознавая, что неубранные трупы могут привести к эпидемии, я бы приказал убрать как минимум всех тех, кто лежит в той же самой простреливаемой со стен зоне. А за ее пределами вполне можно было бы организовать разведку да уточнить, куда же делись акынджи…
Распаляясь все сильнее, я кладу ладонь на рукоять сабли, предвкушая скорую встречу с идиотом, поставленным во главе ключевого в Рогоре замка — и ведь поставленного идиотом наверняка не меньшим! И может быть, после нее тиски ярости наконец-то отпустят мое горло — ведь буквально же нечем дышать…
Эх, подумать только — успел бы Когорд заключить союз с ругами, пусть и ценой потери независимости Рогоры, и этой гетакомбы здесь не было бы, факт! Базилевс наверняка сумел бы верно оценить степень заурской угрозы, и сейчас в крепости нас встречала бы ругская рать. Да, видно, мой гонец не сумел совершить невозможное и добраться до Ругии степью… Хотя я на это и не рассчитывал — а все же жаль. Многое могло бы сложиться иначе.
Комендант своим видом нисколько меня не разочаровал — уже преклонных лет, высокий и сухой как жердь, с серыми блеклыми глазами и лицом матерого сухаря с навечно застывшим на нем брезгливым выражением. Он тут же бросился навстречу Эдрику, стоило нам миновать внешние ворота. Я же взялся за хлыст и покрепче стиснул рукоять, предвкушая, как исхожу им его тупую голову и рабски склоненную спину. Рубить пока рано, не поймут — по крайней мере, пока не объясню, почему считаю действия командира гарнизона заслуживающими смертной казни.
— Господин герцог! Господин гер…
Огненный взгляд Бергарского, разделяющего, судя по всему, мои мысли и чувства — а выводы об эпидемии напрашиваются сами собой, — прожег коменданта. Но, осекшись, он тут же продолжил:
— Прибыл гонец из южного гетманства: двадцатитысячный корпус ругов, весь полк правой руки целиком, вторгся с востока в гетманство. Остановить их некем и нечем, а потому руги беспрепятственно следуют к началу горного прохода. Их глашатаи на каждом углу трубят, что вторглись они ради оказания помощи своему союзнику, правителю Рогоры, и что теперь гетманство будет поделено между ним и державой ругов.
Непродолжительная немая сцена, в течение которой я лихорадочно обдумываю сложившуюся ситуацию, одновременно поражаясь тому, как быстро, однако, исполнились мои потаенные желания! Полк правой руки — это войска пограничного рубежа, украины Ругии, граничащей с Республикой. И учитывая, что Республика на деле является серьезной угрозой благодаря своей тяжелой кавалерии, отрядам отлично подготовленных наемников и многочисленной артиллерии, в полк зачисляют воинов, качественно не уступающих силам вероятного противника. В нем служат панцирные витязи из наиболее обеспеченных дворян, конные и пешие стрельцы, многочисленные и опасные огненным боем, умелые пушкари с большим количеством орудий. Кроме того, руги создают в граничащих с Республикой областях полки нового строя, а именно: солдатские мушкетеро-пикинерские и дворянские рейтарские — на манер ландскнехтов срединных земель. Они пока немногочисленны и не сыграют в битве решающую роль, однако стоит все же понимать, что это не наемники, а регулярная армия. Основные силы корпуса прикрывает многочисленная кавалерия легких витязей, из дворян победнее. Последние закалены в стычках со степняками, инициативны и умелы в бою, способны драться как в рассеянном строю, так и наносить тяжелые удары в сомкнутом. Их посменно отправляют на границу со степью, в так называемый сторожевой полк, где всадники оттачивают боевое искусство. Да, в лобовой сшибке они не противник шляхетской панцирной кавалерии или тем паче гусарам. Но ведь у легкой конницы другие задачи, да и та же битва в Сердце гор ярко продемонстрировала, что наличие доспехов на всаднике не определяет исход сражения.
Но качество подготовки и многочисленность противника сейчас вторичны для размышлений — основная проблема заключается в оброненной фразе сухаря о первопричине вторжения: «Оказание помощи союзнику, правителю Рогоры».
Эдрик неторопливо так и грозно разворачивается в мою сторону. М-да, огонь в его глазах мне точно ничего хорошего не предвещает, вон рука уже рефлекторно сжала рукоять шпаги… Не дожидаясь, пока разразится буря, я обезоруживающе улыбаюсь и непринужденно расстегиваю пояс, удерживающий саблю и кинжал.
— Поговорим?

— Это правда?! — Не столько вошедший, сколько вбежавший в покои коменданта Эдрик кипит от возмущения.
Что же, мне понятно его состояние — в прошлую кампанию я тоже нередко кипел от переполняющих меня чувств, когда лехи умудрялись удивить нас очередным вывертом или подлостью… И кстати, практически все их ходы так или иначе были связаны именно с гетманом юга.
— Да, это правда.
Эдрик аж задохнулся от негодования, но я предупредил его следующую вспышку гнева:
— И чего удивляться? Мы были врагами, готовились драться до конца. А любая помощь против врага к месту, так что в нашем с покойным Когордом выборе нет ничего предательского. Точнее, в его выборе — когда вы предложили королю обмен на Торога, он подготовил послание к ругам на случай, если лехи вновь предадут. Кстати, вы ведь так и поступили, не забыл?! А после, когда мы с остатками армии отступали от Львиных Врат, я также послал к базилевсу Феодору своего гонца. Удивляет другое: предложение Когорда должен был передать его старый друг Ларг, но он в момент битвы находился в замке, командовал гарнизоном. Практически все защитники пали вместе с ним в день пленения короля и нашего разгрома. Я был уверен, что послание Ларг передать не успел. Что же касается моего гонца — путь через горы и Львиные Врата для него был заказан, оставалась лишь практически непроходимая дорога через каменные пустоши, а после по границе южного гетманства и кочевий торхов… Не попытаться привлечь внимание ругов к нашему противостоянию я не мог и потому отправил послание базилевсу, однако был практически уверен, что до адресата оно не дойдет.
— Видимо, ты ошибся, — скорее устало, чем угрожающе, произнес Эдрик. — Твой гонец совершил свой подвиг и доставил послание.
— Все верно. И по возвращении его ждет достойная награда.
Бергарский посмотрел мне в глаза:
— Таков твой выбор, Аджей?! Хочешь забрать гетманство на пару с ругами? Память крови в тебе проснулась? А ты не забыл, сколько сейчас воинов у тебя, а сколько…
— Таков наш выбор, Эдрик! — Перебив герцога, я тут же бросился в наступление: — Послушай, я ведь неплохо тебя узнал. Как и ты меня, надеюсь. И не забывай, что я вырос в Республике и знаю ее реалии. Твой подъем перед войной с Рогорой был самой высокой вершиной, что ты когда-либо достиг и достигнешь на службе у Якуба. Тебя вернули из ссылки лишь потому, что ты оказался нужен, потому, что брат королевы не смог разбить наше войско в битве у Каменного предела. Королю нужны были твои умения, твой опыт, знания, авторитет, твоя слава и популярность в армии, наконец! Но ведь все это время ты был ему опасен! Ибо любовь к тебе и почитание и в гвардии, и среди шляхтичей создают реальную угрозу его власти, такая поддержка вполне могла даровать тебе королевскую мантию! Думаешь, интрига покойного Разивилла была столь совершенна, что все, в том числе король, поверили, будто бы герой Бороцкой битвы столь бездарно погорел на воровстве военного имущества? Да любому думающему шляхтичу ясно как белый день, что ты не столь мелочен и глуп, чтобы обворовывать войско — главную свою опору. Но Якуб использовал обвинение как повод отдалить тебя как можно дальше от столицы. Думаешь, теперь в ваших отношениях что-то изменится? Да я свою жизнь готов поставить на кон, что, как только ты станешь не нужен, тебя вновь «поймают» на воровстве или другом преступлении, после чего спрячут — до следующей войны.
Обычно в таких случаях претендента на престол может поддержать сейм. Но никто из магнатов не протянет тебе руку, никто! Во-первых, ты чужак, выскочка фрязь, ты не просто не шляхтич со старинной лехской родословной, ты вовсе не лех! Во-вторых, никто не забудет тебе и не простит, как ты ограничил права сейма в пользу королевской власти, как ты прижал этих напыщенных и гордых индюков будучи председателем их совета. Эти люди просто не умеют прощать подобные плюхи.
И наконец, в-третьих, что вытекает из во-первых и во-вторых: магнаты никогда не допустят выбора короля с сильной волей, кто способен добиться ограничения их власти и стать истинно державным монархом. Ты, в отличие от представителей старых шляхетских семей, собравшихся в сейме, не берешь в расчет соблюдение неписаных границ, зон влияния, давно распределенных между ними. Не станешь соблюдать давно заключенных договоров о признании их же свобод… Так что итоговый вывод таков: ты опасен и действующему королю и сейму, и по окончании войны у тебя не останется ни единого шанса взойти на престол — тебя тут же схарчат общими усилиями!
— И ты думаешь, — Эдрик изучающе смотрит мне прямо в глаза, — что сейчас у меня этот шанс есть?
— Если бы не нападение заурцев, его бы точно не было. Потому что потерь войны с Когордом и личных поражений, — я позволил себе кривую усмешку, — тебе не простят уже как полководцу. Наверняка твоя популярность в армии сейчас гораздо ниже, чем перед началом войны. Но вторжение мамлеков… Это уже прямая угроза непосредственно Республике и жизням ее людей. Шляхтичи сплотятся — и сплотятся вокруг подлинного знамени, военного лидера, единственного, под чьим началом способны отстоять родную землю. Эдрик, сейчас твой единственный шанс стать королем, и королем державным, а не марионеткой, пляшущей под дудку сейма.
Да, судя по глазам герцога, я вытащил из глубин его души самое сокровенное.
— И как ты себе это представляешь, Аджей? Провозгласить себя истинным королем Республики?
— А почему нет?
В устремленных на меня глазах Бергарского плещется изумление пополам с пренебрежением.
— Именно так и стоит поступить, Эдрик. Непростые времена требуют непростых решений. Ты же посылал гонца к королю, как только мы узнали о приближении заурцев? И предлагал ему наш план оборонительной войны? Так ведь в случае, если бы Якуб решился вести людей на помощь, он уже был здесь. А судя по докладу коменданта, даже в гетманстве нет никаких войсковых контингентов Республики — иначе руги не шли бы к развалинам Волчьих Врат победным маршем. Значит, король проигнорировал угрозу вторжения мамлеков в Республику, бросил всех вас на верную гибель — чем не повод провозгласить себя лидером?
— Допустим. — Взгляд Бергарского стал колюче-острым. — А что будем решать с ругами?
— Угроза вторжения Заурского султаната не надуманна, захватив Рогору и горный проход, они вполне могут развить наступление на все срединные земли. И первой жертвой станет Республика… Между тем, как только ты объявляешь себя королем, я тут же принимаю твой протекторат во главе Новой Рогоры, государства, которое вберет в себя земли древнего княжества, что влились в Республику после принятия подданства и «защиты» лехов. С ругами, я уверен, мы сумеем договориться — они разумные люди и ясно осознают опасность со стороны мамлеков. А раз так, вряд ли захотят иметь с подобным врагом общую границу — собственно, еще одну… Кстати, как и Республика. Создание пограничного государства, целью которого будет освобождение своих земель из-под власти Зауры — разве это не окажется на руку обоим государствам? Новая Рогора примет протекторат и Ругии и Республики — до того момента, пока последняя пядь моей земли не будет возвращена королевству. Все вместе мы заключим оборонительный союз, направленный против султаната, и договоримся о ненападении. Как только мы заключим соглашение с ругами, ты сможешь взять сотен пять лучших всадников и скакать в Варшану — где, с одной стороны, призовешь подняться против общего врага, угрожающего каждому шляхтичу и кмету, а с другой — обвинишь в бездействии короля и магнатов. Оборонительный союз с ругами и возникновение нового государства на пути заурцев можно будет подать в самом выгодном свете — и, если гусария поддержит тебя, дело в шляпе. А гусары, как я думаю, не забыли еще человека, ведущего их в битву на Бороцком поле!
На этот раз Эдрик даже не пытался сдержать охватившие его чувства — восторг и жажда действий написаны на его лице. Кажется, герцог нацелился на корону…
— Что будем делать с крепостью?
— Запасов в замке нет, под стенами его гниет несколько тысяч трупов. Мы все погибнем, защищая Львиные Врата. Думаю, стоит забрать сколько сможем крепостных орудий и все запасы пороха, а замок сжечь. Отступим к полевым укреплениям, что остались после осады Волчьих Врат, и там закрепимся. Думаю, командование войском стоит передать моему отцу, а самим поспешить навстречу ругам с предложением о союзе. При условии создания новой державы часть земли южного гетманства можно смело отдать им в качестве стимула — никто и не заметит.
Герцог согласно кивнул:
— Что же, разумно… Как ты там говорил о создании Новой Рогоры? Королевство? Так ты тоже, выходит, «ваше величество»?
— От «вашего величества» слышу!
Громкий мужской смех огласил комендантские покои.

Варшана, столица Республики 

Серхио Алеман, лейтенант мушкетеров королевы Софии де Монтар.  
Приклад тяжелого огнестрела крепко уперт в плечо, мушка наведена практически под срез толстенного дуба, растущего шагах в ста двадцати от дворцовой стены. Н-да, когда я думал, что удержать королевскую резиденцию будет совсем несложно силами всего трех сотен бойцов, я как-то совсем забыл об истинных размерах дворцового комплекса. А заодно и о том, что Вандубар, центральный парк Варшаны, подходит к одной из его стен.
Окультуренный кусок древнего леса, превращенный в великолепный парк, стал отличным укрытием для атакующих — ведь любое старое дерево служит надежной защитой стрельцам противника… Но сейчас-то я точно знаю, что за этим деревом укрылся стрелец-бунтовщик, перезаряжающий свой огнестрел, и жду его появления, предельно расслабив тело и стараясь не сбить ритм сердца.
— Верные присяге…
За деревом наконец-то обозначилось какое-то шевеление.
— …Острые клинки! — тихонько мурлыкаю себе под нос слова гаскарского марша, начав мягко тянуть за спусковой крючок.
— Реют наши стяги…
Враг показался из-за дуба — ровно в том месте, куда я и целился. Палец продолжает движение — и курок падает с легким щелчком, высекая искру и подпаляя порох на полке. Спустя мгновение огнестрел громыхнул выстрелом, крепко толкнув прикладом в плечо.
— Повержены враги!
Противник валится назад с простреленной грудью, я же, спрятавшись под окном, ставшим теперь бойницей, лихорадочно перезаряжаю оружие. Конечно, сравнение с бойницей весьма условно — но набитые землей корзины, уложенные на полированный подоконник из ценной древесины, дополнили импровизированное укрепление, отлично защищая от пуль и ищущего взгляда врага. Мне же для стрельбы достаточно узкой щели, что я специально оставил между продолговатыми корзинами.
— Зашевелились! Зашевелились, гады!
Заполошный крик Жака излишен — всем стрелкам и так видно, что из глубины парка потянулась очередная волна атакующих. Умывшись кровью в прошлый приступ, они оставили у стен дворца лишь с полсотни стрельцов, отвлекающих нас беспокоящим огнем, да иногда попадающих в цель. Убитый мной лех до того попал точно в глаз Раулю, делящему со мной «бойницу»… А теперь новая атака мятежников, сделавших правильные выводы из прошлого штурма.
Да, некогда настоящий, боевой замок лехских королей перестроен, его каменные стены превратились в дворцовые корпуса, а ров осушен, засыпан, и сверху уложена брусчатка. Но именно эта ровная площадка по всему периметру корпусов отгорожена от внешнего мира крепкой чугунной оградой, с толстенными, высокими прутьями, заостренными сверху. Казалось бы, чисто декоративное, несерьезное укрепление, но по сути своей не уступает, а, скорее, даже превосходит гиштанские рогатки. Конечно, при должном усердии и трудолюбии оно будет легко преодолено — но не под частым огнем из окон дворца… Между тем лидеры ракоша, несмотря на долгую и тщательную подготовку вооруженного бунта, даже не задумались запастись артиллерией — а действительно, для чего им пушки, какие твердыни брать? — уповая на малочисленность сторонников короля и легкий штурм дворца. Но немного просчитались… Их первая атака закончилась еще при попытке перелезть через ограду, результатом которой стали сотни неубранных трупов, у нее же и оставшихся.
Но выводы лехи сделали — на этот раз пошедшие на штурм несут в руках десятки разнокалиберных лестниц, с помощью которых вполне возможно преодолеть и ограду, и подняться к окнам… В зале тихо раздаются слова до боли знакомой песенки:

Спесивец Жан, пройдоха Жан.

На всех он смотрит сверху вниз.

Жан-бунтовщик, несчастный Жан

Давно в петле повис…

— Так, парни, не раскисаем! — Приходится кричать, чтобы приободрить людей, а то некоторые уже начали тихонечко напевать песню висельников. — Вы гвардейцы или кто? Разве мы допустим, чтобы эта свора мятежников прорвалась во дворец сквозь наши ряды?! Нет?! Так заряжай огнестрелы и готовьсь к залпу!
Ничто не отвлекает от тоски лучше, чем старая добрая зарядка оружия.
— Цельсь!
Вместе со всеми высовываюсь в свою «амбразуру», снизу тут же бьет гораздо более дружный залп стрельцов, прикрывающих атаку врага. На этот раз их огонь предельно точен — рядом я слышу короткие вскрики боли. Посланная в меня пуля ударила в корзину совсем рядом с головой и оторвала кусок прута, царапнувшего висок. Но это ничего…
— Огонь!
«Бойницы» оживают где одним, где двумя выстрелами, выкашивая первый ряд атакующих, только-только добежавших до ограды. Так, кажется, еще на пару залпов нас хватит.
— Перезаряжай!
Трясущимися от напряжения руками взвожу курок, насыпаю порох в ствол, забиваю в него пулю, снаряжаю пороховую полку… Готово.
— Цельсь!
Приставив к ограде короткие лестницы, лехи сноровисто взбираются по ним и тут же спрыгивают вниз с нашей стороны. Для дополнительной страховки они набросали на острые наконечники прутьев какое-то тряпье. И тут же через ограду перекидываются более высокие лестницы, предназначенные для штурма. Но самое же дрянное — сквозь прутья в нас целятся уже десятки стрелков… Все это промелькнуло перед глазами в одно мгновение.
— Огонь!!!
Стреляю уже не целясь, просто направив ствол вниз, в сторону противника, — и тут же ныряю за корзины. Судя по толчкам, отдавшим в спину, в мою «бойницу» ударило как минимум три пули. А я становлюсь завидной мишенью!
— Перезаряжай!
Десяток-другой секунд уходит на изготовку огнестрела к следующему залпу. К этому моменту стальные крючья лестницы — и когда успели приковать? — цепляются за подоконник. Сейчас полезут…
— Гранаты к бою!
Пока я сноровисто, не показываясь в окне, перебегаю к ящику, плотно набитому небольшими, практически идеально круглыми чугунными бомбами, в голове в очередной раз промелькнула самодовольная мысль — как же я тогда угадал с арсеналом! Не разори его рогорцы, и чем бы мы сейчас встречали штурм бунтовщиков? А чем враг смог бы ответить?! В узком зале, обустроенном в бывшей крепостной стене, подрыв всего одной гранаты будет фатален для всех обороняющихся…
Подпаляю запал в специально разожженном и до того накрытом стеклянным колпаком светильнике, стоящем на полке справа, и со всех ног бросаюсь к своей «бойнице». Но голова первого противника уже показалась над уложенными на подоконнике корзинами…
— Бей!
Граната улетает в распахнутое окно, проскочив рядом с головой леха, который рефлекторно уклонился, и я тут же вырываю из-за пояса заранее взведенный колесцовый самопал. Противник также вскидывает руку с зажатым в ней самопалом, но я опережаю его на долю секунды. В закрытом пространстве выстрел бьет неожиданно оглушительно, и с трех метров я не промахиваюсь — враг беззвучно падает с простреленной головой.
Ругнувшись — вторую гранату подпалить не успел! — бросаюсь к изготовленному к бою огнестрелу, оставшемуся стоять слева у «бойницы». Прижавшись к стене меж окон, поднимаю оружие — одновременно с рывком вверх по лестнице очередного противника. Сцепив зубы — пристрелить не успеваю — направляю ствол ниже и разряжаю его в карабкающегося по соседней лестнице врага.
Окажись в руках атаковавшего меня леха шпага, и моя жизнь закончилась бы одним точным уколом. Но сабельный удар я встречаю ложем вскинутого огнестрела — и тут же рывком вправо «стряхиваю» его вниз. Противник открывается на мгновение и пропускает тяжелый удар стального ствола в живот.
Отбрасываю разряженный огнестрел и с шагом вперед выхватываю кинжал, одновременно прихватив леха за шею, в следующее мгновение узкое стальное жало вонзается в его живот.
Толкаю тело врага вперед, и шпага со свистом покидает ножны. Шаг вперед, отточенный укол — и клинок прошивает грудину взобравшегося на корзины бунтовщика.
Его товарища, соскочившего с подоконника чуть раньше, с успехом встретил Жак, разрядив в лицо самопал.
Положение спасла сотня мечников-рогорцев, пришедших на помощь, когда лехи уже оттеснили нас от окон и все быстрее заполняли зал, застеленный дымом и пропахший кислым запахом сгоревшего пороха — и свежей крови. Но именно благодаря повисшей в зале плотной дымке лехи пропустили момент атаки — и вскоре были смяты безудержным натиском рогорцев. Н-да, если бы не союзники, три жалких десятка моих бойцов давно были бы смяты. Впрочем, все равно больше половины их нашли сегодня свой конец…
— Ну что, вовремя мы, Серега?!
Это рогорцы так коверкают мое имя. Хотя почему коверкают? Скорее, произносят на свой манер. А данный конкретный рогорец, бритоголовый гигант с бугрящимися мышцами, еще и белозубо скалится, будто и не было сейчас жаркой схватки. Эх, мне бы как Велеславу — чтобы все как с гуся вода…
Велеслав выбился в командиры еще в самый первый день ракоша. Это он с десятком таких же отчаянных рубак бросился вперед лишь с клинками в руках, выбив стражей арсенала из узкой входной калитки. Увы, переговоры с моими людьми зашли в тупик — хотя именно благодаря им и была открыта та самая калитка.
Рогорцы потеряли при штурме не менее шести десятков воинов — зато отлично вооружились и экипировались, нагрузив все изъятые в округе повозки и телеги бочонками с порохом и гранатами, а также прихватив с собой инструмент для отлива пуль. Когда же к еще далеко не полностью разоренному арсеналу приблизилась лехская хоругвь, Велеслав приказал, нисколько не колеблясь, подорвать оставшиеся запасы пороха. Взрывная волна от грянувшего взрыва смела крыши с окрестных домов, а начавшийся пожар терзал кирпичный остов арсенала еще два дня, уничтожив заодно весь квартал.
Силы рогорцев были поделены натрое — и своих людей Велеслав также отвел ко дворцу, вооружив заодно и товарищей. Оставив в замке часть бойцов, он и командир воинов, сопровождавших княгиню, некий Эдрод, совершили дерзкий налет на продуктовые склады, в тот момент практически никем не охраняемые. Полковники взбунтовавшихся хоругвей явно не ожидали, что в городе объявится третья сила, которая примет сторону короля, а потому вначале действовали нерешительно, с оглядкой, что позволило рогорцам с мизерными потерями провернуть обе боевые операции.
А вот третья часть отряда попала в серьезный переплет. Нет, оружейные мастерские они заняли практически без потерь и вооружились, пусть не так, как разорившие арсенал воины, но вооружились — и вполне неплохо. По крайней мере, на три с половиной сотни бойцов пришлась чуть ли не сотня стрелков. Однако мои люди-проводники имели приказ вести рогорцев к дворцу сейма, дабы его занять, — что и было сделано.
Н-да, ведь это была именно моя ошибка. Непозволительно и необдуманно распылять силы в подобной ситуации. Короче говоря, именно дворец сейма должен был стать оплотом бунтовщиков по первоначальному замыслу, этаким символом защиты свобод всей шляхты (хотя пользуются ими лишь магнаты, но не суть). И все равно лехи поначалу проворонили атаку рогорцев, растерялись, уступили дворец… Но ненадолго. Осознав, кто именно является их противником и на что посягнул, самые инициативные командиры мятежников тут же бросили людей на штурм, кровавый и страшный. Бой длился весь вечер и всю ночь, Велеслав и Эдрод пытались прорваться к своим на помощь, да где там… сами едва смогли отступить. Совершенно неподготовленный к обороне дворец сейма и замком-то никогда не был, даже в глубокой древности — и стал ловушкой для занявших его рогорцев и моих людей. Как только у них кончились пули и порох, лехи неудержимым валом ворвались в здание и устроили резню — пленных не брали. Впрочем, судя по информации от захваченных уже при штурме королевского замка языков, рогорцы в плен и не сдавались, рубились яростно, до последнего. Какая-то часть воинов, осознав безвыходность положения, сумела зажечь огонь в нескольких залах, вскоре переросший в большой пожар. Отбить здание лехи успели, а вот потушить все быстрее разгорающееся пламя уже не смогли — и до сотни их сгинуло в огне, навсегда упокоившись в обугленном символе шляхетских свобод.
На фоне столь шумных событий в первый же день ракоша как-то теряются еще два, гораздо менее масштабных. Во-первых, благодаря захвату офицеров хоругви, подступившей к северным казармам, мы сумели избежать штурма, вынудив пана Збыслава приказать своим людям отступить. Сделал он это не просто так, долго не соглашался… Но обещание скорой расправы вкупе с данным мной словом чести, что хорунжего с офицерами отпустят, коль он согласится на выдвинутые мной условия, убедили упрямца. Так что штурма удалось избежать, и я вывез из казарм полторы сотни измученных голодом и ранами рогорцев, которые не могли даже двигаться без посторонней помощи. И хотя это и лишние едоки, бросить их мне не позволила совесть, да и банальная воинская солидарность. К слову, как оказалось, Велеслав и не ждал от меня другого, на полном серьезе оставив людей под мою ответственность! Что, впрочем, не помешало рогорцам всерьез меня зауважать.
Ну а во-вторых… Во-вторых, к дворцу отступил король в сопровождении хоругви герцога Золота. Н-да, его появление в замке… Скажем так, оно было встречено весьма прохладно. А уж учитывая, что Якуб с испугу решил брать всех горлом, то есть перешел на спесивый начальственный рык, да наорал на встретившую его Софию, на самом деле выигравшую ему же время… Короче, и так ненавидимый рогорцами, он чуть ли не подписал себе приговор. Ситуацию спасла княгиня, не преминувшая, впрочем, показать, кто есть кто на самом деле… Да уж, ее едкую, полную презрения речь не один я запомнил надолго.
— Ваше величество, не знаю, как в Республике, а в Рогоре не принято поносить свою супругу на глазах сотен людей. По ту сторону Каменного предела даже бытует поговорка: не выноси сор из избы. А между тем любой другой мужчина на вашем месте благодарил бы свою супругу за столь ценную помощь. Быть может, вы не осознали, — к презрению вперемешку с ядом в голосе Лейры добавились весьма угрожающие нотки, — но сегодня София де Монтар, королева Республики, спасла ваш престол!
Казалось бы, короткая речь, остановившая супружескую ссору — ну это если забыть, что супруги являются монархами не последней в срединных землях державы! — но на деле Лейра сказала гораздо больше. И в словах про необходимость благодарности был замаскирован отсыл к реальной спасительнице положения, а упоминание престола — предупреждение и призыв считаться с человеком, в чьих руках он сейчас на самом деле находится.
Да уж, попал Якуб в переплет… Захваченные им магнаты не дали нам никакого преимущества — ибо большинство их сторонников, как оказалось, преследуют в начавшемся ракоше собственные цели. Хотя цель-то у всех одна — упрочнить свое положение и влияние своего рода, вот только почетных и сладких мест на всех явно не хватает… А потому полковники ведут себя независимо, справедливо полагая, что король не решится претворить в жизнь угрозу казнить захваченных бунтовщиков. Ибо тем самым он лишится последней страховки, а кроме того, настроит против себя всю без исключения шляхту. Ну или им (увы, в том числе и королю) так кажется. Но даже если Якуб решится для острастки умертвить магнатов, никто не станет их особо оплакивать. Учитывая же, что ситуация может полярно измениться, его величество если и не лебезит, то уж точно старается предоставить пленникам лучшие условия проживания!
При всем при том реальной силой, а значит, и властью во дворце обладает княгиня. Причем ситуация сложилась крайне непростой для обеих сторон — Якуб фактически сам находится в заложниках у людей, чьим врагом, и врагом, надо признать, бесчестным, был совсем недавно. Одно слово Лейры — и его мгновенно растерзают. В то же время без короля, как символа законной власти, рогорцы превратятся из защитников истинного правителя в опасных для всей Республики врагов, коих рано или поздно — а скорее, все же рано — уничтожат. Почему, скорее, рано? Да потому, что на стороне бунтовщиков сейчас сражаются самые верные и решительные сторонники магнатов. Между тем в их тылу уже поднимаются хоругви сторонников короля — хотя вернее сказать, врагов или недругов магнатов, желающих поквитаться за старые обиды, или авантюристов, рассчитывающих на победу законного правителя. Ведь за ней неизменно последует передел собственности участников ракоша — в пользу лоялистов… Но если короля не станет и дворец окажется в руках лишь рогорцев, то все сомнения и личные обиды будут тут же отброшены, шляхта сплотится против «истинных» мятежников. Причем в этом случае в руки возьмет оружие самая многочисленная группа дворян — воздерживающиеся, что сейчас спокойно и бездеятельно ждет, чья сторона возьмет верх.
Потому при всей своей неприязни и даже ненависти к Якубу Лейра не просто вынуждена с ним считаться, но также и строить нормальные деловые отношения. Ведь в случае победы княгиня рассчитывает изменить условия протектората Рогоры, а главное, вместе с ребенком вырваться из золотой клетки… Но пока получается не очень, король и княгиня чересчур горды и ненавидят друг друга — зато с королевой Лейра сошлась довольно близко. И в отличие от людей герцога Золота, неизменно находящихся рядом с монархом, София посчитала необходимым направить треть своей гвардии на помощь рогорцам. И, конечно, их возглавил я — что является не черной неблагодарностью, а, скорее, наоборот, заботой о верном человеке. Пусть королева и подставила меня под вражеские пули и клинки, но спрятала от гнева Якуба, на службе которого я формально нахожусь и чей приказ фактически нарушил по воле его супруги. Но с Софией-то король ничего не сделает — по крайней мере, пока та ходит в лучших подругах всевластной княгини, — а вот отыграться на основном исполнителе вполне может. И плевать, что без рогорцев его уже давно низвели бы, ненависть к недавним врагам и попранная гордость затмевают здравый рассудок. Вот такие вот невеселые дела…
— Не кисни, ванзеец, отбились же!
— Сегодня да… Но наши силы тают.
Велеслав чуть помрачнел лицом, но лишь на мгновение:
— С такими потерями лехи кончатся быстрее! Выстоим!
На оптимистичные слова рогорца я отвечаю вымученной улыбкой.
— Будем надеяться. В конце концов, за всю историю Республики еще не было такого, чтобы бунтовщики осадили короля в его собственном дворце, а тот столь долго защищался. Время работает на нас, герцог Алькар и наемники с каждым днем все ближе… Прорвемся!
— А я тебе что говорю! Эх, Серега, как отобьемся, так погуляем на славу!
Н-да, мой жизнерадостный друг, боюсь, как бы после победы нас всех не объявили государственными преступниками и настоящими виновниками начавшихся боев.

Глава 6

Окрестности развалин крепости Волчьи Врата 

Князь Ромоданский, воевода полка правой руки.  
Воевода полка правой руки — одна из высших должностей ругской армии. И Григорий Романович Ромоданский всю жизнь двигался к ней, начав свой путь далеко не князем и даже не сотником витязей, а всего лишь рядовым воином из мелкопоместной дворянской семьи. Родительских средств не хватило даже на тяжелый доспех, как старшему брату, так что свою службу будущий полководец начал легким всадником на южном порубежье. И чего только не пришлось ему пережить за свою очень долгую и крайне насыщенную воинскую судьбу!
Высокий и от природы физически мощный (а уж данную от рождения силу будущий ратник развивал с малых лет), Григорий обращал на себя взгляды не только молодых вдовиц, но и внимание командиров, что позволило ему в скором времени стать десятником. А уже во главе десятка он совершил свой первый подвиг.
Возвращаясь из степного поиска, дозор Григория внезапно натолкнулся на отряд торхов. Видать, кочевники сумели просочиться через разъезды витязей и захватили богатый полон из не успевших спрятаться селян. Воины обоих отрядов увидели друг друга одновременно — вот только торхов была целая сотня, а в дозоре лишь десять ратников… И все же Ромоданский без раздумий бросил их в бой, посчитав, что лучше с честью погибнуть, чем безвольно смотреть, как угоняют в степь детишек да баб.
И такова была ярость удара ругских ратников, сознательно пошедших на смерть, что торхи дрогнули. Не последнюю роль сыграл сам Григорий, срубивший обоих батыров бея и пополам, до самого седла разваливший знаменосца с бунчуком. Предводитель торхов, неосторожно сунувшийся вперед — а чего бояться всего десятка ратников? — в страхе бежал от клинка великана-руга, сразившего телохранителей, а за ним потянулась вся сотня. Видать, решили, что за малым отрядом врага следуют более крупные силы, раз сам бей улепетывает! В итоге полон ратники отбили, потеряв лишь трех своих бойцов — и порубив в отместку три десятка бегущих кочевников, разом потерявших всю свою свирепость!
Этот бой стал началом стремительного взлета Ромоданского — за десятком отличившемуся витязю доверили и сотню, ставшую в скором времени самой боевой на всей линии. Да и что говорить, когда сотник сам хват! Не умеющий жалеть себя Григорий не жалел и никого вокруг, а с детства приученный отцом к постоянным тренировкам, он все соки выжал из своих людей, но сделал из них действительно лучших рубак! И когда заполыхало на северной границе, когда свеи вероломно напали на торговые поселения и немногочисленные крепости у студеного моря, воевода ертаула — сторожевого полка — в числе лучших людей направил в походную рать и сотню Ромоданского.
Здесь, на севере, Григорий вскоре стал известен не менее, чем на южном порубежье. Еще по приграничью склонный к самостоятельным действиям, Ромоданский предложил воеводам использовать сотни легких всадников для беспокоящих, «клюющих» ударов, на что и получил полное добро.
Его отряд свеи прозвали «призраками», ибо сотня Григория атаковала всегда внезапно, в капусту рубила своих жертв и успевала уйти прежде, чем на помощь врагу поспеет подкрепление. Впрочем, пару раз его ратники устроили грамотные засады и целиком истребили конные отряды свеев, отважившихся на погоню. С тех пор никто этим неблагодарным делом особо не увлекался, а многочисленная, но не очень поворотливая армия северян оказалась, по сути, парализована из-за неспособности обеспечить себя фуражом и провиантом. Отряды добытчиков практически всегда поголовно истреблялись «призраками», коих на деле было не менее двух тысяч… Но самым известным сотником среди их командиров стал Ромоданский.
Свеев удалось потеснить даже без решающего сражения — их полководцы не решились испытывать судьбу в схватке, когда солдаты с месяц голодали… А Григорий получил неожиданное предложение — стать командиром впервые создаваемого в Ругском царстве рейтарского полка. Успевший оценить боевые качества свейских рейтар непосредственно в схватке и выделив для себя все их преимущества и недостатки, Ромоданский легко дал согласие. Да, прощаться с боевыми товарищами было ой как непросто — но в будущем воеводе впервые заговорило тщеславие и желание подняться выше, гораздо выше нынешнего положения. Рейтарский же полк, набираемый исключительно из витязей, давал молодому еще полковнику (уже полковнику!) широкие возможности для личного роста.
Полк был готов уже через год — и на маневрах, организованных специально для базилевса, продемонстрировал великолепную выучку и слаженность действий. Где интуитивно, где используя древний опыт обучения латных всадников, ныне практически забытый, Ромоданский сумел подготовить рейтар, ни по боевым качествам, ни по слаженности действий ничем не уступающих свеям. Пригодилось ведь детское увлечение сказаниями о древних катафрактах Востока… Базилевс пожаловал молодого полковника шубой со своего плеча — и назначением в действующую армию: заурцы вновь предприняли попытку пойти в наступление на юге.
Эта война была скорой, но крайне кровопролитной. Могучая армия мамлеков легко прорвалась сквозь приграничные укрепления, неприступные для торхов, и устремилась вглубь страны. Молодой еще базилевс Феодор, не имея времени собрать все дворянское ополчение, лично двинул навстречу врагу самые боеспособные полки, базирующиеся рядом со столицей, по пути вбирая в войско всех способных держать оружие в руках. Но все равно на момент столкновения его рать раза в полтора уступала численности войска заурцев, вобрав в себя дворян лишь большого и передового полков.
Битва была кровавой. Враг несколько раз накатывал на ряды вооруженных пиками крестьян и стройные порядки стрельцов — и всякий раз откатывался назад, чередуя атаки на флангах. А потом заурцы ударили прямо в центр ругской рати — ударили массой панцирной конницы, сипахов, нацелив их на реющий стяг базилевса… Бронированный клин кавалерии мамлеков рассеял пешцев, протаранил строй стрельцов и устремился к холму, где расположилась ставка Феодора… И у самого его подножия врубился в ряды единственного доступного резерва государя — рейтарский полк Ромоданского.
Сеча была жуткой, заурцы рубились бешено, лезли вперед, не считаясь с потерями. Сам полковник, искусный и могучий воин, был фактически изрублен саблями и уцелел лишь благодаря прочности доспехов да верному коню, после смерти прикрывшему своим телом наездника. Но пока рейтары героически гибли у самой ставки, государь атаковал сипахов латными витязями, сняв их с обоих флангов. Двойная атака смешала ряды мамлеков, что привело к победе — ведь была уничтожена ударная сила заурцев. А наполовину задавленного, наполовину изрубленного защитника государя извлекли из-под коня уже вечером — и базилевс тут же, на поле боя, даровал еле пришедшему в себя Ромоданскому титул князя. Высший титул в иерархии царства!
Непродолжительное время новоиспеченный князь обитал при дворе, однако даже воздух во дворце базилевса был пропитан лизоблюдством и показным верноподданничеством. Прямой по натуре, привыкший к простому, пусть и грубому, зато честному обращению воинов, Григорий Ромоданский быстро затосковал. И мудрый не по годам базилевс, пусть и не без сожаления, отпустил верного воина в приграничье, назначив воеводой сторожевого полка.
Три года новоиспеченный воевода восстанавливал порушенное порубежье, налаживая систему разъездов, отстраивая городки и возводя новые остроги. Опыта и организаторских способностей воеводе хватало, и своему преемнику Ромоданский сдал южный рубеж еще более прочным, чем до вторжения заурцев.
Действия рейтар в битве у Молоховой горы — сражении, где отличился Григорий Романович, — были высоко оценены базилевсом. И хотя остатки его полка расформировали, по прошествии трех лет государь приказал создать сразу несколько подразделений — и не только рейтар, но и пикинеров и мушкетеров, названных впоследствии полками нового строя. Кандидат для отладки службы в новообразованных подразделениях уже давно себя зарекомендовал… Таким образом, князь Ромоданский получил новое назначение, на этот раз помощником воеводы полка правой руки, в составе которого формировались новые части.
И вновь по прошествии двух лет государь отметил успехи князя, прочно закрепив за ним звание собственного любимчика. Но Григорий Романович действительно ни разу не подвел доверия базилевса, и полки нового строя не стали исключением — эти подразделения продемонстрировали высокую степень выучки и профессионализма офицеров и солдат.
Что же, князя ждало новое назначение — на этот раз он стал воеводой полка правой руки, командиром западной, граничащей с Республикой украины. Опытный порубежник, начинавший свой путь простым всадником, Ромоданский с удвоенной энергией приступил к налаживанию службы. При нем была введена привычная на юге дымовая сигнализация и налажена система патрулей, гораздо больше, чем при предшественниках, тратилось времени на обучение гарнизонов и расквартированных по городкам частей, строились новые крепости и обновлялись старые укрепления. А три лета назад в Республике началось восстание рогорцев — и вся западная граница с того момента жила в сиюминутной готовности к выступлению. Но приказ идти на помощь добившемуся независимости королевству государь отдал лишь два с половиной месяца назад.
Пожалуй, этот поход стал самым сложным испытанием в жизни князя. Никогда до этого он не собирал под свою руку столь огромные силы в единый кулак, никогда еще не был ответственен за многие тысячи воинских жизней. Одно дело налаживать службу на укрепленном десятком крепостей кордоне, протянувшемся на сотни верст, и совсем другое — брать под свое начало всех его защитников, рискуя в случае неудачи оставить Родину без защиты.
Ну а кроме моральных терзаний и смутного волнения, что может и не справиться, на Григория Романовича обрушилось множество неизвестных ему ранее проблем.
Начать нужно с простого — двадцать тысяч воинов потребно ежедневно кормить и поить, и желательно хотя бы относительно свежими продуктами (не хватало еще эпидемий). Тянуть за собой гигантский обоз непрактично — продукты могут и пропасть, а скорость движения армии падает до скорости самой медленной и скрипучей обозной телеги, — а грабить местных жителей, настраивая население против себя, не только неправильно и бесчестно, но и государь строго запретил. В итоге пришлось идти на компромисс, выделив обозу сильное охранение и бросив вперед летучие отряды легких витязей — захватывать близлежащие продовольственные склады, расположенные в более-менее крупных городах и городках. И на местах у населения еду не отбирать, а скупать, пусть и по дешевке, излишки провианта. Решение в данной ситуации далеко не самое глупое, вот только обратной его стороной стало сокращение войска на целую четверть!
Другой проблемой стали вдруг участившиеся случаи насилия над населением, мародерство, грабежи и даже дезертирство. Никогда еще Ромоданский не сталкивался с подобными проблемами — привык, что на границе ратники служат честно, селян не обижают. А тут вдруг такое… Нет, людей тоже можно понять — паны никогда не отличались кротким нравом и во время войн могли запросто спалить захваченную деревню… вместе с жителями. Или поставить вдоль дорог колья с насаженными на них ратниками, попавшими в плен, или по пьяни изнасиловать девок и баб, а потом жестоко их порубить… Это можно понять по-человечески — то, что загорелись поместья и давно уже обветшавшие замки шляхтичей. Да только вкусившие плоть беззащитных панночек и вдоволь пограбившие барское добро вчерашние честные ратники начали запросто грабить и нищих кметов, без всяких раздумий задирать подолы простых девок и баб… Понятно, что мужья и отцы пробовали заступиться — так ведь с косой и вилами, да плотницким топором против огнестрелов и сабель много не навоюешь! Но ведь были же потери и среди ругов. А озлобившиеся, вкусившие невинной крови воины, с пугающей скоростью терявшие человеческий облик, мстили селянам, сжигая деревни, где кметы посмели оказать сопротивление. А попутно и грабили их — не пропадать же добру! За немногими потерявшими над собой контроль потянулись и остальные вои…
Словом, князю пришлось на деле убедиться, что дисциплина в походе — вещь первостепенная и архиважная. Еще никогда ему не приходилось проливать кровь своих же — но, когда потребовалось, Григорий Ромоданский пошел на это без колебаний. Мародеров и грабителей ждала позорная смерть в петле, но на время похода князь позволил им принять более достойную — от клинков своих же товарищей. Причем, хорошенько подумав и взвесив все «за» и «против», палачами воевода назначил самых отличившихся при грабежах, заводил и стихийных вождей, пообещав не лишать живота взамен позорной работы. Многие, правда, отказались, но были и те, кто решил купить свою жизнь казнями товарищей. Да, было и такое… Правда, никто из них не дожил до следующего утра, бесследно сгинув прямо в расположении частей, и никто уже не дознавался об их исчезновении. Князю было важно показать ратникам, насколько гнилая душа у тех, кто поднимает руку на безоружных, и вызвать у служилых не столько страх перед расправой, сколько отвращение и ненависть к таким людям. У него получилось — воев проняло, и дальнейших случаев насилия над мирным населением удалось избежать. Вот только особо отличившиеся отряды и вовсе предпочли дезертировать, и, чтобы не разлагать собственный тыл, Ромоданский был вынужден выделить летучие сотни витязей для истребления новоиспеченных разбойников — вчерашних соратников.
А между тем легкая кавалерия была нужна воеводе как воздух! Ибо, вторгаясь в чужую землю, князь более всего уделял внимание разведке — для него было важно без исключения все. И расположение населенных пунктов, и наличие у противника еще не до конца обветшалых укреплений, способных послужить в бою. Легкие разъезды должны были обнаруживать и истреблять шляхетские хоругви, но главное — не пропустить момента сближения с королевским войском.
Вот только вместо армии Якуба забравшиеся вглубь герцогства разведчики встретили тысячи рогорских беженцев, из уст в уста передающих одну и ту же страшную весть: Рогора пала под клинками заурцев, султанат завладел землями по ту сторону Каменного предела!
Ошарашенный новостями князь срочно отправил гонцов к базилевсу, прося инструкций в связи с изменившейся в корне ситуацией. Григорий Романович был уверен в необходимости дипломатических шагов — ведь теперь, учитывая заурскую угрозу, Республика автоматически получала статус наиболее вероятного союзника! А разоренная Рогора, наоборот, теряла всякую союзническую ценность.
Между тем останавливаться воевода не стал и, приняв в расчет многочисленность выступившей заурской армии, поспешил закупорить проход в горы. Не имея права заключать перемирие от собственного имени, князь был вынужден направить на север крупный заслон, закрепившийся на удобном для обороны берегу Влатвы. Шесть тысяч пешцев при полусотне орудий и две тысячи легких всадников-витязей увел за собой товарищ воеводы, родовитый, но оттого не менее разумный и боевой воевода Андрей Шеян. Так что за тыл Григорий Романович не беспокоился, а вот его собственное войско, увы, в значительной степени ослабло. Четыре тысячи панцирной конницы — рейтар и латных витязей, семь стрелецких приказов по пятьсот воинов в каждом, солдатский мушкетеро-пикинерский полк в полторы тысячи бойцов, да пушкарей пять сотен на семьдесят орудий — вот, собственно, и все силы. Некоторые молодые воины пугались, когда слышали рассказы беженцев об огромной, затмившей горизонт армии врага, но сам князь знал, насколько велики глаза у страха, а потому справедливо оценивал силы заурцев максимум тысяч в сорок воинов. Вчетверо более, чем у него, но воевода занял оставшиеся от летней кампании полевые укрепления рогорцев, перестроенные лехами для обороны горного прохода. Их было нетрудно чуть обновить да расчистить, и Григорий Романович был убежден, что на этой позиции отобьется и от более могучего врага. Хватило бы продовольствия…
Несмотря на собственную бережливость и рачительность, князь отдал половину обоза беженцам. Впрочем, почему отдал? Честно продал. Ибо среди бегущих от врага жителей ему встретились жены бунтаря короля и его наследника — между прочим, мать и дочь. А с ними оказался и золотой запас Рогоры, вывезенный по приказу принесшего присягу лехам «великого князя». Как же у них все запутанно… Впрочем, когда и где в смутные времена было иначе?
Так вот сей золотой запас и должен был быть потрачен на закупку провианта! Так что Григорий Романович, реально оценивая возможность «потрясти» еще лехских кметов, успевших собрать хороший урожай — заплатив к тому же полновесными золотыми и серебряными монетами, — решил помочь бедствующим. Не забывая, впрочем, о себе и нуждах войска.
И вот уже пять дней, как его рать встала непреодолимой стеной, заняв многочисленные укрепления у развалин Волчьих Врат. Князь ждал врага со дня на день, отправив сквозь горный проход многочисленные разъезды, но сегодня они вернулись — и не одни, а с весьма необычными гостями.
Вся жизнь, а в особенности события последних дней пролетели перед глазами воеводы за несколько мгновений. Да, Григорию Романовичу нравилось вспоминать себя молодым — высоким, статным, могучим, грозой торхов и любимцем сдобных вдовушек, мечтавших провести хотя бы ночь с настоящим богатырем… Но, увы, все в прошлом. Битва у Молоховой горы разделила жизнь князя на «до» и «после». Ибо теперь многочисленные ранения дают о себе знать, с каждым днем все сильнее мучая некогда крепкого мужчину.
Голова князя полностью облысела, а тело без привычных физических нагрузок сильно раздобрело и стало рыхлым. Да, сдал бывший ратник, и очень сильно сдал… Но как же иначе, если на правой руке осталось всего три пальца, что с трудом держат саблю, а левая так вообще усохла после сечи? Как иначе, если ходит воевода всерьез хромая на левую ногу и не может даже ровно встать, скашиваясь набок? Одно счастье, что в седле физические недуги не так уж и сильно бросаются в глаза — но как быть с болями во всем теле, особенно усиливающимися в непогоду?
Григорий Романович с грустной улыбкой поставил рог с хмельным медом на столешницу. Да, он мучается, и содержимое сего сосуда давно стало одним из немногих средств, что притупляют боль. Но ведь он жив! Он жив — а многие побывавшие с ним в бесчисленных схватках давно уже легли в землю. А князь живет и даже радуется жизни — особенно своей златовласой красавице жене Ксении и маленькому комочку счастья, их доченьке Миле, любимице воеводы… Да и государь не обделяет его ни вниманием, ни уважением, а уж как возвысился род Ромоданских! И ведь может статься, уже ранней весной появится наследник — по крайней мере, повитухи, осмотревшие жену перед самым отбытием князя, уверяли счастливых супругов, что родится мальчик…
Эх, лишь бы доверие государя не предать, лишь бы воев как можно больше в сече сберечь! Да врага злого, заклятого положить в землю у этих самых гор!
— Зови!
Пора. Откинувшись на спинку прочного походного кресла, Григорий Романович приготовился встречать гостей. Украдкой протерев лысину от обильно выступившего пота — что вы хотели, вес да обильное питие! — он постарался придать лицу самое величественное выражение.
Вошедшие в княжий шатер довольно занятны. Старший, высокий и чуть суховатый мужчина с широкими плечами и узловатыми, жилистыми руками, смотрит уверенно, держится независимо и даже слегка высокомерно. Его серые глаза напоминают две льдины, и даже воеводе стало не по себе, когда он поймал на себе их взгляд. Впрочем, виду Григорий Романович не подал и с удовлетворением про себя отметил, что этот «гость» старше его годами.
Второй же — молодой мужчина, крепкий, с загорелым, обветренным лицом и прямым, честным взглядом, левая рука перевязана. В уголках его рта угадывается дружелюбная улыбка, но он также держится независимо, впрочем, и без лишнего самомнения.
Обоих роднит ощущение внутренней силы, заключенной в телах и ищущей выхода. Хотя внешне — простые воины в обычной походной, легкой и практичной одежде, но даже без намека на какие-либо изыски. Да и рукояти их клинков, потертые от частого использования, явно не походят на инкрустированные самоцветами рукояти парадных сабель и шпаг. И тем не менее оба вошедших представились королями! Молодой — Рогоры, а старый — самой Республики. Только вот монарх последней пока еще борется за власть в охваченной усобицей Варшане (свежие донесения от разведчиков!) и здесь быть никак не может. Да и короля Рогоры — первого и последнего! — недавно казнили в столице как опасного бунтаря… Или он умер в темнице? Впрочем, не все ли равно?
— Кто вы?!
Первым ответил старый:
— Я Эдрик Бергарский, в прошлом герцог и гетман юга, ныне провозглашенный войском король Республики. Думаю, Григорий Романович, вы должны были о мне слышать…
— Я Аджей Корг, провозглашенный королем Когордом наследник, единственный уцелевший на сегодняшний день. После смерти в бою Торога Корга принял титул великого князя, но теперь присягнул новому королю Республики — и сам провозглашен королем Рогоры! — подхватил молодой спутник Бергарского.
Да уж, про героя Бороцкой битвы воевода полка правой руки был наслышан — и наслышан немало. А сколько тревог было связано с его назначением гетманом юга! Особенно когда последний мобилизовал шляхту и привел в свои земли многочисленные отряды ландскнехтов! Нет, Григорий Романович был уверен, что эти силы копятся именно для вторжения в Рогору, но полностью исключать возможность нападения на царство было нельзя. А уж когда гетман повел наемников в сторону рубежа князя, а после неожиданно пропал у отрогов Каменного предела, тогда и вовсе весь полк был приведен в состояние полной боевой готовности. Да уж, заставил герцог воеводу поволноваться!
— Что, решили воспользоваться ситуацией? Еще один ракош?
Лицо Бергарского мгновенно заострилось, а взгляд из ледяного стал ищущим, колючим.
— Что значит «еще один»?
— Ну как же. — Воевода позволил себе чуть расслабиться, безмолвно пережив еще один приступ боли. — Вы не знаете? В Варшане кипят бои, королевский дворец в осаде, мятежники бросают все силы на его штурм, пока брат королевы, герцог Алькар, спешит к столице с очередной кондоттой ландскнехтов.
— Это шанс…
Молодой «король» произнес эти два слова чуть слышно, но услышали все. И, судя по раздражению, промелькнувшему в глазах Бергарского, он явно недоволен отсутствием выдержки у вассала.
— Господин князь, вы знаете, что за нами по пятам следует войско Заурского султаната?
— А как вы думаете, что я здесь позабыл со своей ратью?! Сколько их?
— На момент вторжения было порядка сорока тысяч воинов. Сейчас чуть менее двадцати пяти.
— Это что же, — в глазах воеводы отразилось недоверие, — вы хотите сказать, что заурцы потеряли порядка пятнадцати тысяч воинов в боях с вами?!
— Быть может, даже более, — разом кивнули оба «короля».
— Хм… — Пальцы князя поочередно опускаются на дерево подлокотника, выдавая охватившую его озабоченность. — Ну а сколько людей осталось у вас?
Мужчины переглянулись, но слово вновь взял Бергарский, как старший в паре и гораздо более искушенный в подобных разговорах:
— Чуть меньше тысячи конницы, в основном легкой, тысяча стрелков, столько же пикинеров-рогорцев, да порядка трех тысяч простых пешцев с клинковым оружием. Шесть легких орудий и десять средних крепостных с самодельными лафетами. За исключением гарнизона Львиных Врат, все имеют изрядный боевой опыт.
— То есть около четырех с половиной тысяч закаленных в боях воинов и полутора тысяч середнячков… Это не так и мало, учитывая наши условия. Встретим их здесь и похороним все планы заурцев на прорыв!
Старший «король» грустно покачал головой:
— Боюсь, не получится.
Григорий Романович удивленно вскинул брови:
— Почему же? В каком смысле не получится?
— Не получится встретить врага здесь. Сколько дней вы уже стоите на этом рубеже?
— Пять дней. Но я не понимаю…
Бергарский с нажимом произнес:
— Придется уйти. Летом крепость пытались брать и положили под ее стенами около шести тысяч воинов, которых после в большой спешке захоронили — уже хорошенько разложившихся. А поскольку земля здесь каменистая, а подвоза леса толком организовать не смогли, сейчас вся эта масса гниющих тел покоится в катакомбах под развалинами замка… Вы же понимаете, что раскормленные человечиной крысы в конечном счете выйдут к людским кострам, принеся с собой «черную смерть»?
— Твою же!.. — Лицо воеводы исказилось от гневного изумления. — Да как такое могли допустить?!
— Слишком спешили, — зло и хлестко отрезал Бергарский. — А теперь стоит поспешить и нам убраться отсюда как можно дальше! И да, князь, прежде чем мы обсудим совместные действия против заурцев, я хотел бы решить вопрос о признания вами моего титула!
— Я не уполномочен на подобные шаги, — спокойно ответил воевода, — и не уверен, что и государь поддержит очередного республиканского бунтовщика…
— С какой целью вы пришли сюда? — На этот раз Григория Романовича перебил Аджей. — Базилевс отправил вас завоевывать южное гетманство или принял подданство Рогоры по просьбе короля Когорда? Или моей просьбе!
Воевода нехотя протянул:
— Если вы принц Аджей Руга, то именно ваш гонец достиг столицы. Но теперь…
— Но теперь вы уже вторглись в Республику, фактически вступив в войну. Однако Рогоры более не существует — в привычном для всех нас понимании, а с юга напирает противник, угрожающий обоим государствам. В наших общих интересах заключение перемирия в самые короткие сроки, а в перспективе и военный союз. Но между тем мы уже с полтора месяца назад отправили королю Якубу гонца с известием о вторжении заурцев. Полтора месяца! Он был обязан собрать хоругви, коронное войско, гусарию и уже сейчас стоять здесь! А что вместо этого? Якуб не может обуздать даже собственную шляхту! Вы готовы доверить подобному союзнику прикрыть свой тыл или фланг? У нас с Эдриком, — кивок в сторону Бергарского, — уже готов план дальнейшего противостояния мамлекам с учетом участия Ругии. Территорию южного гетманства мы делим на три части — северная остается в составе Республики, спорные территории на востоке отходят вашей державе, а примыкающие к Каменному пределу земли, когда-то входившие в состав древнего княжества Рогоры, станут нашим обновленным королевством. Я приму протекторат обеих держав на время борьбы с заурцами и нашего собственного освободительного движения — на манер гиштанской конкисты. А Республика и Ругское царство заключат военный союз на тот же самый период. Таким образом, непосредственно вам не придется сражаться с заурцами и иметь с ними общую границу, достаточно будет лишь вашей поддержки. Именно Рогора примет на себя основную тяжесть борьбы с султанатом!
Григорий Романович одобрительно кивнул:
— Что же, мысль дельная. Я подробно изложу ее в своем послании базилевсу, и мы сможем…
— Пока мы ничего не сможем, князь. — Бергарский подался вперед, пристально смотря в глаза воеводе. — Ибо, если Якуб останется королем, вы не получите от магнатов, что помыкают им, словно марионеткой, ни пяди земли. Они, скорее, погибнут под клинками заурцев, нежели поступятся своей спесью! Да и о Новой Рогоре придется забыть, паны не смирятся с самоуправством беженцев и потерей давно поделенных земель… Именно сейчас, пока бурлит ракош, у меня есть шанс не только взять власть в свои руки и стать вашим союзником на словах, но и подтвердить свои обязательства на деле!
— Не понимаю, к чему вы клоните, господин… «король». Желаете, чтобы клинки моих воинов возвели вас на престол Республики? Так тому не бывать. Я не пролью ни капли ругской крови за чужие интересы и без приказа базилевса. Хотите корону? Так идите и возьмите; в случае вашей победы я буду тут неподалеку, прикрою вас от заурцев, раз уж ваше войско «не успело» собраться… Так и быть.
— Господин князь, — Бергарский раздраженно качнул головой, — я не дурак и понимаю, что монарх, взошедший на трон при поддержке клинков «союзника», тут же потеряет его, как только эта поддержка пропадет. Ну или не пропадет, и правителем он будет лишь номинально… Но мне не нужен ни ваш корпус, ни даже единственный полк. Только сотня панцирных всадников-витязей и письменное подтверждение принятия вами меня как короля, а также заключение союза. Я…
— Опомнитесь! — Лицо Григория Романовича исказила насмешливо-презрительная гримаса. — Союзы с другими монархами может заключить лишь базилевс! Как и признать их! Ты хоть понимаешь, «король», — новый титул Бергарского воевода выделил особой, издевательской интонацией, — как важно подобное признание между монархами срединных земель?! Да из-за одной ошибки в титуловании может грянуть война, а ты предлагаешь мне минуя государя признать тебя королем?!
— Войны начинаются только тогда, когда агрессор готов к нападению, и ни минутой раньше, — позволил себе вмешаться Аджей. — Именно тогда даже ошибка в титуле может послужить формальным поводом, коих может быть сколько угодно — от неудовлетворенности торговыми льготами до прямого ультиматума о передаче спорной земли. А в крайнем случае можно и без повода обойтись, лишь бы была сила. Что касается вас — я слышал, что базилевс человек трезвого ума, способный взвесить все «за» и «против». Сейчас вы находитесь в состоянии войны с Республикой, пусть столкновений еще не было — они рано или поздно начнутся. Между тем Эдрик предлагает вам мир на почетных условиях, спорные земли и твердый союз, а я принимаю протекторат базилевса и готовлюсь прикрыть вас обоих. Разве это не выгодное для всех нас решение?!
Однако оно выполнимо лишь в том случае, если мой старший товарищ и действительный сюзерен взойдет на престол Республики. И сейчас даже легкая демонстрация вашей поддержки, обещание мира с Ругией, который он принесет с собой в случае вашего согласия, будут весить очень много. Трезвомыслящие шляхтичи поддержат кандидатуру Эдрика, гвардия и наиболее боевитые дворяне тоже. Помимо ваших всадников, с ним пойдет и сотня моих людей — это необходимо для демонстрации поддержки как с нашей, так и с вашей стороны. Я думаю, что это будет очень весомый аргумент в споре за корону… В то же время без вашей помощи ситуация может и не выправиться — и тогда, поверьте, вы будете вести борьбу на два фронта. Ибо армия Республики не придет вам на помощь. Нет, Якуб — или магнаты, поднявшие ракош, — дождутся, пока вы с мамлеками измотаете друг друга в борьбе, а после добьют уцелевших. Конечно, вы можете сразу повести своих людей против лехов… Но тогда откроетесь для удара в спину еще более опасного — для всех нас! — врага. Так что скажете, князь: союз и военная поддержка уже с этой секунды или борьба сразу против двух врагов?
— Я скажу, — угрюмо протянул воевода, — что вы очень красноречивы, да не по годам.
— Поверьте, он не только красноречив, — Бергарский позволил себе невеселую усмешку, — этот юный наглец один раз умело способствовал моему поражению, а один раз и вовсе сумел разбить меня в битве. Мы стали союзниками совсем недавно и не по доброй воле, и ненависть друг к другу горела в наших сердцах гораздо дольше, чем приязнь, — но при любом отношении Аджей заслуживает уважения… Так что вы скажете, господин князь? Рискнете не на поле боя с клинком в руках, а на дипломатическом поприще, поставив гусиным пером лишь единственную подпись?
— Хм…
Несмотря на кажущуюся логичность доводов этих двоих, Григорий Романович все же колебался — и колебался очень сильно. И дело было не только в том, что князя принуждали взять на себя полномочия самого государя. Многоопытный воевода был далеко не уверен в том, что знаменитый полководец с железной волей будет предпочтительней для Ругии на республиканском троне, чем король-марионетка в руках многочисленных магнатов!
В любой другой ситуации Григорий Романович определенно отказался бы поддержать подобный ракош, даже на самых выгодных условиях и при самых сладких посулах со стороны просящих. Но заурцы… Султанат слишком явная и отчетливая угроза, гораздо более опасная, чем даже тот же Бергарский во главе враждебной Республики. И пока угроза завоевания мамлеками будет висеть над их головами, лехи действительно вряд ли рискнут нарушить союзнические обязательства.
Лицо князя стало суровым, а кулаки сжались. Он принимал решение — и явно для себя непростое. И никто в этот миг не смог бы сказать по виду обоих «королей», которые, к слову, все это время стояли навытяжку перед всего лишь воеводой, как сильно забились от волнения их сердца.
— Н-да, только такие самоуверенные авантюристы, как вы, решились бы не только поднять ракош, но и провозгласить себя королями перед лицом войска.
— Рискну предположить, — у Бергарского загорелись глаза, он уже понял, каким будет ответ, — что и вы из той же породы людей!
Григорию Романовичу осталось лишь с невеселой усмешкой утвердительно кивнуть.

Часть третья
Вечер потрясений

Глава 1

Багровое поле, южное гетманство 

Король Аджей Корг.  
Тысячи людей орудуют мотыгами, заступами, лопатами, топорами, превращая широкое поле с небольшой возвышенностью чуть левее центра в непреодолимую преграду для врага. Рогорцы, руги, лехи… Все работают, как один, откинув в сторону старые обиды и разногласия, воплощая мою личную идею о тройственном союзе. Н-да… Будто ожили древние легенды о склабинском братстве, когда все три народа были еще единым целым и поддерживали друг друга в невзгодах… Впрочем, это лишь легенды из народного эпоса, и как знать, не простыми ли людьми они придуманы? Одно дело память крови и осознание собственного родства, и другое — политика. В смысле личные амбиции, жадность и гордость власть имущих от королей и базилевсов до племенных вождей и поселковых старост — всегда ведь найдутся те, кто завидует соседу и ударит в спину, коли в дом его придет несчастье… Но ведь, с другой стороны, если союз заключают честные и сильные духом люди, испытывающие друг к другу личную симпатию, — разве он не имеет шанса продержаться хоть сколько-то?!
Посмотрим… Прежде нам нужно выдержать натиск заурцев на этом самом поле, а уже после мыслить наперед, смотря в далекое будущее.
Багровое поле… Когда-то здесь в решающей битве сошлись тумены торхов и лехские рыцари, вдвое уступающие врагу числом. Одна из немногих страниц благородной истории лехского воинства, возможно, самая славная своей самоотверженностью.
Тогда на Багровом поле рыцари презрели смерть и смело ударили в самый центр войска противника. Закованные в броню всадники, твердо решившие умереть со славой, разметали легкую конницу врага и достигли порядков тяжелой кавалерии торхов. Гвардия хана, лучшие из лучших рубак, защищенные, как и их кони, пластинчатыми доспехами, они не уступали рыцарям в силе натиска и выучке. Но даже батыры торхов не смогли противостоять их мужеству и самоотверженности.
Чуда не случилось, окруженные со всех сторон превосходящими силами врага все рыцари пали. Но сражались они до последней капли крови, до последнего взмаха меча и перебили едва ли не две трети войска торхов, усеяв их трупами и обагрив кровью каждый клочок земли. С тех пор поле боя было прозвано в народе Багровым. Что же, быть может, в этот раз все сложится иначе, и мы войдем в историю славными победителями, а не самоотверженными мучениками? Очень на то надеюсь…
Встреча с женой и сыном была короткой — всего один день я провел с семьей, наслаждаясь каждым мгновением общения с любимыми людьми и про себя отсчитывая едва ли не каждую отпущенную минуту счастья. Но их было много, очень много этих минут… Не каждому дано понять, как сладостны короткие встречи с любимыми, когда после долгой разлуки слышишь их голоса, дышишь их запахом, ощущаешь их тепло… Крохотный Гори очень подрос за последние четыре месяца и стал похож уже на маленького Георгия. Сын вначале не узнал меня и даже громко зарыдал, как только я взял его на руки, но, съев из моих рук кусочек сушеной дыни, сменил гнев на милость. Остаток дня он уже старательно пытался произнести «папа» — и ведь получилось же! Правда, скорее «па… па», но, видя мою улыбку, счастливый малыш и сам начинал смешно повизгивать и премило улыбаться во весь трехзубый рот.
Энтара… Большинство наших встреч проходят так, будто мы только-только стали супругами и еще толком не успели надышаться друг другом, наговориться друг с другом, не смогли даже просто привыкнуть друг к другу. Каждый раз при виде любимой женщины у меня замирает сердце от ее пронзительной, такой волнующей и трепетной женской красоты. И мне остается лишь благодарить судьбу за то, что в тот счастливый день она послала мне навстречу понесшего скакуна с маленькой, издалека кажущейся ребенком наездницей.
Правда, в этот раз мы разделили супружеское ложе без столь желаемой мной близости: лукаво улыбаясь, Энтара взяла мою ладонь и приложила к заметно округлившемуся животу. Супруга вновь беременна и теперь надеется, что родится дочка… Так что засыпал я с трудом, волнующая близость любимой не давала мне толком расслабиться — тем более что весь вечер мы провели в объятиях друг друга, предаваясь страстным, нежным, таким сладким поцелуям. Но несмотря на здоровый мужской голод, я не мог, да и не пытался убрать с лица счастливую улыбку — у меня будет еще один ребенок! Так я и не уснул, всю ночь гладя супругу по животу, спине, бедрам, украдкой целуя ее, да периодически вставая укачать проснувшегося сына.
Да, встречи с любимыми всегда сладостны — а еще благодаря им я в очередной раз понимаю, за кого сражаюсь, за кого готов принять смерть, ради кого мы стоим здесь и спешно готовим укрепления, ожидая прихода вражеского войска. У воина должно быть что-то святое, что он ставит выше собственной жизни, что-то святое, за что он готов и умереть, лишь бы не пропустить врага. И я думаю, именно любовь имеет право именоваться святым в большей мере, чем что-либо иное.

Алпаслан — Аджей Руга.  
Последние дни и ночи, проведенные с Ренарой, отложились в памяти лишь собственным напряжением да недовольством спутницы. Она плохо переносила беременность — ее часто тошнило, она ощущала слабость и страдала от головной боли. На последнем этапе пути, когда моя рана уже основательно затянулась, мы фактически поменялись ролями: теперь сиделкой стал я.
Думаю, девушка ждала от меня большего — не просто добросовестной заботы, но нежности, испытываемой к любимому человеку, нежности, столь щедро подаренной ею. Вскоре я понял, что подобные проявления чувств очень тяжело подделать и что их отсутствие сразу бросается в глаза. Особенно остро чувствующим влюбленным девушкам… Словом, того, что Ренара хотела от меня, я ей дать не смог — и любые слова здесь звучали бы фальшиво. А потому я молчал, начав играть роль ограниченного бойца-мужлана, которому не терпится уже в битву и для которого естественно тяготиться продолжительным общением с женщиной.
Поняла ли мою фальшь Ренара или нет, смогла ли она почувствовать, что из-за всего происходящего у меня на душе кошки скребут? Не уверен, но в любом случае ее раздражение и обида все чаще прорывались наружу. И тем не менее девушка беременна от меня, и я точно решил, что буду отцом, что не откажусь от ребенка. Следовательно, стоило отвести мать моего будущего малыша к обрядовому камню. Но я непозволительно промедлил с предложением, а после, испытывая лишь отчуждение и напряжение в обществе Ренары, так и не решился ничего ей сказать. Потому и дотянул до самого конца, отправив ее в лагерь беженцев с супругой сводного брата, красавицей Энтарой… Да, вот это действительно Женщина с большой буквы — такой сделаешь предложение, нисколько не задумываясь о происходящем, ведомый одним лишь сиюминутным и в то же время сильнейшим, несокрушимым порывом.
Я осторожно обратился к ней с просьбой поберечь бывшую служанку, также понесшую ребенка, и, краснея, добавил, что ребенок этот мой, а после торопливо заверил, что не откажусь от него, что обязательно дам свое имя. Какая глупость — стоило ли оправдываться перед практически незнакомым человеком, да еще и будучи не правым — ведь женился бы сразу, коли хотел дать беременной женщине покровительство своим именем и избавить малыша от участи бастарда! По крайней мере, именно такие мысли я прочитал в глазах супруги брата, впрочем, вскоре она с теплой, искренней улыбкой уверила меня, что позаботится о бывшей служанке.
У меня камень с души свалился! Наверное, поэтому прощание с Ренарой было по-своему трогательным и чувственным — ведь я хотя бы отчасти выполнил свой долг перед ней. Девушка же оттаяла душой, провожая меня в войско, и страстно целовала, словно в последний раз. Горечь слез на ее полных губах я ощущаю до сих пор. Искренний порыв Ренары всколыхнул что-то и в моем сердце. Я ощутил непривычное тепло в груди, особое влечение к замершей в моих объятиях женщине, такой милой и беззащитной, что на полном серьезе и без всякой фальши пообещал ей свадьбу, как только мы остановим заурцев. Ренара лишь кивала в ответ на мои слова, отчасти радуясь, что я наконец решился, — но в те мгновения самым сильным ее чувством была тревога за меня, а самым большим желанием — мое возвращение целым и невредимым. И это еще сильнее укрепило мою к ней симпатию, которая в будущем, надеюсь, перерастет в настоящее, искреннее и сильное чувство.
Но теперь я нахожусь в привычной для себя среде, среди воинов, готовящихся к битве. Меня по-прежнему гложет, что я буду сражаться среди бывших врагов и готовлюсь скрестить клинки со своими недавними соратниками, но тут ничего не поделаешь. Видимо, такова участь любого перебежчика. Сейчас же я поднимаюсь по споро укрепляемому холму, где меня ждет сводный брат-тезка, и немного волнуюсь: о чем хочет поговорить со мной Аджей? Неужто сомневается перед битвой в моей верности? Или разговор как-то связан со смертью Торога, столь любимого и уважаемого рогорцами принца и князя? Стоит ли мне в таком случае беречься их?!
Сводный брат стоит расправив плечи и смотрит на юго-восток — туда, откуда рано или поздно покажется заурское войско.
— Как думаешь, мы выстоим? — Аджей задал вопрос, даже не поворачиваясь ко мне.
Опасаясь делать скоропалительные выводы вроде «да, конечно!», я начал осторожно рассуждать:
— Ну, заурцев вы измотали качественно, они лишились ударной силы ени чиры, серденгетчи, половины легкой конницы, множества азепов… Единственная серьезная сила, так и не пущенная ими пока в ход, — это кавалерия сипахов. Их не менее пяти тысяч воинов, и их таранные удары в копье не раз решали исход битвы. Но и у ругов достаточно тяжелой конницы, отлично обученных стрелков, есть даже пикинерский полк… Войско базилевса считается у нас одним из самых серьезных соперников — так что, думаю, да, на готовой позиции мы должны устоять.
Сводный брат развернулся ко мне и внимательно заглянул в глаза.
— Что же, меня радует подобная оценка от человека, не понаслышке знакомого с сильными и слабыми сторонами врага. Ты ведь сам из серденгетчи, не так ли?
— Все верно, брат, — с легким полупоклоном ответил я.
— Ты отлично рубишься в ближнем бою, — в голосе Аджея проскользнули тревожные нотки, — и я прошу тебя использовать свое умение для защиты нашего отца, он по-прежнему лезет в пекло. Мы ставим его командиром пеших хоругвей лехов, они назначены прикрывать высоту. Вполне возможно, здесь будет жарко, а потому я тебя очень прошу: защити отца, будь рядом с ним!
— Это честь для меня! Обещаю, что не буду беречь себя, лишь бы сохранить ему жизнь!
Глаза сводного брата потеплели — в моих словах не было фальши, я действительно так думаю и собираюсь так поступить.
— Что же, в таком случае вот, держи. — Аджей протянул мне холщовый сверток.
— Что там?
— А ты быстрее разверни.
Потратив минуту на непослушные завязки, я развернул ткань и восторженно ахнул: в моих руках оказался самый настоящий булатный ятаган!
— Трофей! Говорят, серденгетчи дерутся похожими клинками.
— Брат! Это царский подарок — такой ятаган прошьет даже стальной панцирь!!! Благодарю тебя!
И вновь глаза Аджея потеплели при виде моей искренней радости.
— Так бери и сражайся им. И помни, кого ты должен защищать в предстоящей битве.

Варшана, столица Республики 

Серхио Алеман, лейтенант мушкетеров королевы Софии де Монтар.  
В наше противостояние с мятежниками наконец-то вмешалась третья сила — и вмешалась если не на нашей стороне, то, по крайней мере, точно против участников ракоша. Именно такой вывод я сделал, заслышав в тылу осаждающих отзвуки яростной битвы. И до моего слуха доносились не только отдаленный лязг клинков, перемежающийся залпами огнестрелов, но даже грохот орудийных выстрелов! Вскоре противник, круглосуточно державший дворец в оцеплении стрелков, впервые за время осады его снял, оттягивая бойцов к югу, откуда все ближе и ближе доносились звуки боя.
Горячий Велеслав уже собирал людей для удара в тыл мятежникам, уверенный, что сумеет довершить разгром хоругвей, поддержавших ракош. И в целом я был полностью согласен с его решением — оно сулило очевидную победу. Однако более холодный и рассудительный Эдрод сдержал порыв товарища-командира, доступно объяснив, что бой друг с другом ведут лехи, и подошедший отряд рогорцев вполне может быть атакован третьей стороной или в горячке боя, или даже сознательно. В итоге все происходящее может также являться грандиозной провокацией мятежников, решивших выманить обороняющихся рогорцев из дворца и уже в городе истребить, пользуясь численным превосходством. Что логично: в конце концов, вживую я сражающихся не видел, лишь слышал звуки боя — а от человека смекалистого, не лишенного в определенной степени коварства, такой шаг мог быть вполне предсказуем. Единственным, что отчасти — только отчасти — опровергает догадки Эдрода, был звук орудийных выстрелов. Если бы мятежники располагали артиллерией, они давно уже взяли бы толком не приспособленный к осаде дворец. Но даже это в итоге могло быть частью грандиозной провокации, дарующей мятежникам долгожданную победу.
Звуки боя раздавались то совсем близко к дворцу, то рассыпались по всему городу, по-прежнему не являя нам ту самую третью силу, пока в конце улицы, ведущей на Королевскую площадь перед дворцом, не показался отряд всего в полсотни всадников. Но каково было мое удивление, когда среди стягов, реющих над куцей колонной, я разглядел личный стяг Бергарского — белый штандарт с вытканным золотыми нитями гусаром, а также огненного сокола Рогоры! И, еще не веря своим глазам, я узнал в отделившемся от колонны всаднике, приблизившемся к замку, гетмана юга! А вот лицо спутника было мне не знакомо.
— Защитники дворца! Я, Эдрик Бергарский, провозглашенный войском и шляхтичами король Республики! Я призываю вас принять присягу, собственным именем и именем короля Рогоры Аджея Корга!!! Также я требую выдачи Якуба Вазга, бывшего короля Республики, предавшего свое войско и свой народ, а также корону!
Не успел Бергарский закончить свою короткую пылкую речь, как вперед подался его спутник:
— Воины Рогоры! Я Феодор Луцик, бывший сотник стражи, верный слуга Аджея Корга, наследника короля Когорда! Кто-то из вас знает меня, кто-то слышал обо мне… Нашу Родину постигла великая беда — с юга в ее пределы вторглось огромное войско Заурского султаната! Мы объединились с лехами, яростно дрались с врагом плечом к плечу, но в итоге были вынуждены покинуть Рогору!!! Кто-то из ваших близких остался за Каменным пределом, кто-то сумел бежать, многие, увы, погибли. Поле перед Львиными Вратами было на три версты усеяно порубленными женщинами, детьми и стариками — враг не знает ни пощады, ни жалости! Мы отомстили врагу, но ведь павших месть не вернет… Теперь же объединенное войско лехов, ругов и рогорцев ждет врага у Багрового поля. Мы заключили союз с ругами, но наших сил все равно недостаточно, чтобы остановить врага! Так помогите истинному королю Республики подавить ракош — и он поведет на помощь королю Аджею тысячи лехских воинов, еще не забывших о чести и воинском мужестве!!!

Королевский дворец 

Эдрод Бурза, командир гарнизона рогорцев.  
Идя по коридорам к королевским покоям, где обитает Якуб, я думаю только об одном: как же долго я ждал.
Как же долго я ждал! С того самого момента, когда узнал о смерти брата, предательски убитого одноруким выродком! Все это время он был рядом, и все этом время я грезил местью, наяву видел, как вонзаю клинок в хлипкое лехское тело… Но герцог Золот неотступно находился рядом с этим жалким подобием монарха, предающего с той же легкостью, с какой делают глоток воды, и, по сути, виновного в смерти моего брата не меньше, чем убийца. Если вдуматься, последний всего лишь выполнял отданный приказ — что, впрочем, нисколько не уменьшало мою ненависть к нему и собственную жажду мести.
Но вот и двери в королевские покои. Пятеро дежуривших у них лехов взялись было за сабли, но тут же отпустили рукояти клинков под дулами наведенных на них огнестрелов.
— Открывай!
Телохранители Якуба в нерешительности мнутся. Что же, я не гордый, открою сам. Резко шагнув к хлипкой, не являющейся серьезной преградой двери, одним ударом ноги выношу замок, резко распахивая створки.
— Именем короля!!!
Все находящиеся в зале оборачиваются в мою сторону, и я замечаю в их глазах нарастающий ужас: за мной в помещение быстро вбегают стрелки, сноровисто выстраиваясь вдоль стены и наводя оружие на благородных шляхтичей. Судя по всему, Якуб в очередной раз пытался договориться с заложниками-магнатами о прекращении ракоша на выгодных для обеих сторон условиях и сохранить за собой престол. Говорят, он уже давно сторговал наши головы и ждал лишь удобного момента, чтобы сдать нас всех, его недавних защитников, под топоры лехских палачей. Хм, какова ирония — именно благодаря тому, что уже бывший король разместил воинов хоругви Золота во внутреннем периметре дворца, никто из них не знает, что престол-то уже тю-тю, ушел из-под носа.
Первым в себя приходит сам Якуб:
— Что вы себе позволяете?! Это что за произвол!!! Я требую…
— Требовать ты будешь у своей жены, и думается мне, даже она тебе ничего не даст, ничтожество! — Мой голос звенит от переполняющей меня ярости и торжества. — Именем короля Эдрика Бергарского я приказываю вам, ваше величество, — его титул я произнес с самыми унизительными, издевательскими интонациями, — сдать монаршие регалии и добровольно сдаться в плен.
— Что?! — У Якуба глаза полезли на лоб. — Что это значит?! Измена?! Страж…
Как я и ожидал — и как я того хотел, — подрастерявший здравый смысл бывший король Республики сделал неправильный выбор. И я тут же этим воспользовался, со свирепой усмешкой негромко произнеся:
— Огонь.
Залп двух десятков огнестрелов раздался в закрытом пространстве зала оглушительно громко — так что даже зазвенело в ушах. Якуб упал, получив сразу три ранения в грудь, погибли все заложники, ненавистные нам магнаты. Уцелело лишь несколько телохранителей и Золот, до того стоящий возле короля и в кого я запретил стрелять. Нет, его жизнь принадлежит только мне!
Со звериным ревом бросаюсь вперед, чуть ли не прыжками сближаясь с противником. Ошарашенный происходящим герцог все же успевает выхватить тяжелую шпагу здоровой правой рукой и выбросить ее вперед в безупречном длинном уколе. Но, с силой ударив кылычем по вражескому клинку, я буквально отшвыриваю его в сторону и тут же обратным движением кисти рублю навстречу, целя в шею.

Варшана, Королевская площадь 

Войтек Бурс, десятник кирасир.  
Бергарскому и Луцику пришлось ждать ответа сравнительно долго, не менее часа. Я уже начал всерьез волноваться, ведь в городе все еще идет бой с мятежниками. И хотя по пути в столицу наш отряд увеличился едва ли не вдвое, а в Варшане под знамя героя Бороцкой битвы стали стекаться все недовольные ракошем и до того воздержавшиеся от выбора стороны, помощь рогорского гарнизона, занявшего дворец, была бы нам весьма кстати.
Но вот ударили барабаны, ворота замка распахнулись, выпуская ровные ряды стрельцов, равномерно растекающиеся по обеим сторонам от нас. Некоторое время спустя из них показалась нетвердо ступающая женщина, очень осторожно несущая что-то на вытянутых руках.
По мере ее приближения мне удалось разглядеть, что она статная и черноволосая, по-дворянски белокожая и очень, очень красивая. И потому я не сразу разглядел, что в руках женщина несет корону! Неужели я вижу саму королеву?!
Вот она поравнялась с Бергарским, что-то произнесла. В глаза бросилась мертвенная бледность супруги бывшего монарха, что объясняет ее нетвердый шаг: видимо, совсем недавно королева пережила какое-то сильное потрясение. Может быть, это как-то связано с тем, что корону она принесла, а вот Якуб Вазга так и не показался из ворот дворца? О, я хотел бы взглянуть — а еще бы плюнуть! — в глаза этому вероломному трусу!
В следующее мгновение Бергарский торопливо соскочил с коня, набросил свой плащ на плечи начавшей дрожать крупной дрожью женщины и мягко привлек ее к себе. Королева тут же затряслась в безмолвных рыданиях, крепко прижимаясь к груди прославленного воина. Н-да, судя по совершенно мужскому жесту, каким недавний герцог набросил на нее плащ, по тому, как нежно приобнял по-детски непосредственно прильнувшую к нему королеву, приставка «бывшая» к ее титулу в обозримом будущем вряд ли применима.
Наш воевода Феодор, словно смущаясь разыгравшейся перед его глазами сценой, развернул коня в нашу сторону и негромко позвал:
— Десятник Бурс!
Я направил жеребца вперед легким ударом пяток в бока.
— Слушаю, воевода!
Феодор смущенно обратился к Бергарскому:
— Ваше величество… Вот надежный человек, про которого я говорил.
Бергарский поднял на меня глаза, в них тут же промелькнуло узнавание.
— Ага, кирасир… Помню, помню тебя в битве у Ельчека, ты славный воин. Вот, возьми. — Король протянул мне запечатанный свиток, по-прежнему крепко прижимая к себе все еще всхлипывающую женщину. — Это очень важное послание. Бери сколько нужно заводных коней и вместе со своим десятком скачи на юг. Это послание очень важно, и его необходимо как можно быстрее доставить…

Серхио Алеман, лейтенант мушкетеров королевы Софии де Монтар.  
Бой затих к вечеру, когда на королевскую милость Бергарского сдались последние участники ракоша. Н-да, если против крайне непопулярного Якуба у них еще что-то могло получиться — и ведь получилось бы, если бы не моя идея освободить пленных рогорцев! — то против героя Бороцкой битвы у мятежников шансов не было. Уже днем в столицу прибыли гонцы от гвардии, а вечером в Варшану вступили первые отряды гусар, твердо решивших поддержать нового монарха.
Еще не отгремели в городе залпы огнестрелов, не отзвенели жаркие сабельные схватки, кровь Якуба еще не смыли с дворцового паркета, а Бергарский уже объявил о помолвке с Софией! Похоже, красота королевы тронула сердце старого воина — и кто знает, глядя на нее раньше, не предавался ли вчерашний герцог фривольным мыслям и желаниям? Хотя в его поступке есть и вполне рациональное зерно: королева после смерти мужа еще какое-то время сохраняет статус монарха, а брачный союз с ней добавляет законности собственной власти.
Что же касается Софии, то ее решение для меня прозрачно: не так давно она была готова умереть королевой, а сейчас ей выпал шанс на дальнейшую жизнь в статусе ее величества. Но Софию можно понять и как женщину — ведь даже престарелый Эдрик Бергарский является мужчиной в значительно большей степени, чем слабовольный Якуб. И в качестве подтверждения своей любви она выделила королю эскорт из собственных телохранителей, поставив во главе их меня. С ее слов, она выделила меня за мою верность и воинское умение. София буквально заклинала сохранить для нее жениха в походе против заурцев! Впрочем, отчасти я рад был новому назначению и возможности поквитаться со старым врагом.
А еще, как бы постыдно это ни звучало, я был рад трагедии в семье княгини — хотя княгини ли теперь? Да, ужасно радоваться чужому горю — рогорцы Бергарского принесли скорбную весть о героической гибели ее супруга Торога, — но ведь теперь у меня появился пусть призрачный, но шанс, и я просто не могу не воспользоваться им! Ведь если я сейчас даже не попытаюсь, то никогда уже не прощу себе собственного бездействия!
Лейра нашлась в своем излюбленном месте — у родника-фонтана в искусственном саду. Сейчас она была с малышом, тревожно спящим на ее руках, и, хотя приближаясь к женщине, я не слышал всхлипов и плача, не видел дрожащих плеч, одного взгляда на отстраненное, заплаканное лицо было достаточно, чтобы понять, как тяжело на самом деле приходится княгине. Признаться сейчас в собственных чувствах было бы нелепо, и я, с трудом проталкивая слова, произнес:
— Я пришел попрощаться, госпожа. Завтра утром король выступает на юг, сражаться с заурцами… Я помню ваши слова об истинном предназначении в судьбе воина и надеюсь, что с честью послужу славному делу борьбы с общим врагом. Я… я очень сочувствую вам.
— Не стоит.
Бесцветный голос княгини окончательно раздавил во мне всякое желание говорить с ней сейчас, когда она в глубокой скорби. Ей нужно пережить свое горе в одиночестве. После неловкой паузы я смог выдавить из себя лишь нетвердое:
— Прощайте, Лейра. Надеюсь, в вашей жизни все образуется.
С горькой усмешкой она ответила:
— Боюсь, если это когда-нибудь и случится, то очень и очень нескоро… — И чуть потеплевшим голосом добавила: — Берегите себя, Серхио.
— И вы себя, Лейра…
Почувствовав в интонациях женщины намек на участие и неравнодушие ко мне, я чуть не решился все же объясниться, но в конце концов сумел лишь на прощание произнести с любовью и нежностью, как хотел бы обращаться к ней каждый день. И кажется, она поняла это, по крайней мере, в ее глазах промелькнуло что-то такое… такое… Промелькнуло и пропало.
Не сегодня.

Глава 2

Багровое поле, правый фланг склабинского войска 

Король Аджей Корг.  
Барабаны… Рокот сотен, тысяч барабанов раздается задолго до появления заурского войска, предвещая приближение врага. Их мощный гул отражается в сердцах построившихся бойцов страхом, неуверенностью, сомнениями… Нет, лица моих пикинеров, потерявших свой дом и близких — родные большинства из них так и остались за горным хребтом, — исполнены мрачной решимости. Они уже не раз сходились лицом к лицу с врагом, бились и побеждали. Всего три месяца назад слабо обученная и плохо вооруженная толпа, сейчас же — монолитный строй ветеранов, где все без исключения матерые бойцы, закаленные в битве.
Нет, мы не прогнемся и не отступим — но как поведут себя в бою руги? Сколько воинов Ромоданского имеют реальный боевой опыт? Сколько из них способны ломать свой страх усилием воли, являя истинно воинское мужество? И чем отразилась в их сердцах весть о практически трехкратном превосходстве врага?!
Вспоминать выражение лица воеводы в момент доклада дозорных даже как-то страшновато — его исполненный ярости взгляд чуть ли не прожег во мне дыру. И только безмерное изумление пополам с растерянностью, отразившиеся на моем лице, несколько поумерили его пыл. А ведь поначалу князь всерьез считал, что мы с Бергарским приукрасили свои подвиги, набивая себе цену, — и тем самым ввели полководца в заблуждение насчет реальной численности врага! Но оставшаяся часть доклада дозорных, сумевших взять языка, расставила все на свои места: к заурцам прибыл вспомогательный корпус, практически полностью перекрывший понесенные потери.
Что же, как оказалось, я не лгал — только от этого не легче. Уверенный в своих людях и крепости подготовленной нами позиции воевода не стал снимать с севера мощный заслон в восемь тысяч воинов. Григорий Романович решил подстраховаться на случай неудачи Эдрика. Нет, конечно, он тут же отправил гонца товарищу воеводы, вот только прийти к нам на помощь они вряд ли успеют. А значит, четырнадцать против тридцати семи — таков расклад перед боем.
Перекопанный, отлично укрепленный редутами центр поля заняли приказы в пять сотен стрельцов — по одному на каждое из семи укреплений. Все пространство перед ними перекрыто гиштанскими рогатками, расположенными по самой бровке глубокого рва.
Левый фланг держит солдатский мушкетеро-пикинерский полк, правый — мои пикинеры и смешанный отряд стрельцов, рогорцев и лехов. Перед нами нет рва, а за спиной редутов, все укрепление состоит из гиштанских рогаток. Я предлагал воеводе подготовиться к обороне так же, как мы в свое время укреплялись у Ельчека, но князь решил сохранить возможность для маневра своей многочисленной латной конницы.
Вся легкая артиллерия придана пехотным подразделениям в поле, на порядок усилив крепость нашей обороны, а вот среднюю и дальнобойную князь развернул на невысоком холме — какая-никакая, а высота! Здесь же встали три тысячи пешцев-лехов вместе с моим отцом и… братом, здесь же расположена ставка воеводы. У самого подножия холм прикрывают справа — крайний редут, слева — ряды пикинеров. По сути, самое защищенное место, вот только я уверен, что и атаковать высоту будут усиленно.
Панцирная конница сосредоточена второй линией на флангах, причем за нами держатся четыре рейтарских полка по пять сотен всадников в каждом. Неплохое подспорье на случай, если нас все-таки потеснят. Одним словом, крепко и надежно, и против двадцати — двадцати пяти тысяч заурцев мы бы наверняка сдюжили. Да кто же знал, что у мамлеков еще один корпус в запасе имеется!
— Сколько же их!..
От невольного возгласа, раздавшегося позади, меня будто обдало морозом по коже. И ведь действительно, собранное в единый кулак заурское войско буквально заполнило все пространство впереди — так что не видно горизонта. Огромная, колыхающаяся темная масса пехоты и всадников врага, над головами которых возвышается целый лес копий, знамен и бунчуков, неотвратимо наползает на нас, словно буйствующая стихия.
И одно лишь это зрелище сокрушает сейчас мужество наших воинов.
Переживем ли мы этот день?!

Беркер-ага, стамбу агасы.  
— Каковы мысли моего первого советника, уважаемого командира корпуса ени чиры?
Голос у Нури-паши сухой и отстраненный, взгляд холодный и даже немного пренебрежительный. Ну что же, наш тонкий стратег вынужден старательно играть роль бесконечно уверенного в себе полководца, для которого противник — только прах под ногами, а самые близкие и доверенные люди — челядь, чье мнение спрашивают, лишь отдавая дань традициям.
А причина лицедейства обычно прямого и особо никого не стесняющегося сераскира сидит у дальнего угла шатра — со скучающей, исполненной реального презрения миной. Да, запросив вспомогательный корпус, Нури-паша как-то подзабыл, что командиром его поставили родственника султана по материнской линии, Мустафа-пашу.
Благодаря родственным связям с самим султаном Мустафа занимал в столице довольно высокое положение и много о себе мнил, хотя ничем выдающимся, на мой взгляд, не выделялся. Нет, далеко не дурак, но уж точно и не мудрец — да и умным, разумным человеком я бы его не назвал. Ибо, поддавшись могучему давлению окружающей его лести и роскоши, Мустафа позволил покорить себя гордыне и тщеславию, превратившись в мерзкого сноба — но при этом не лебезящего перед султаном. Султан же, не особенно одобряющий проявления подобной «независимости», или предпочитал не замечать родственника, или старался под любым благовидным предлогом сослать его в провинцию или в действующую армию. Высшая награда для многих военачальников — командование отдельным войсковым корпусом — для Мустафы является всего лишь очередной ссылкой.
Что еще можно сказать про родственника султана? Не самый последний трус, но и храбрости от него ждать не приходится, не самый последний подлец, но при случае в спину ударит без лишних сомнений. Словом, один из многочисленных представителей вырождающейся знати природных мамлеков, некогда славившихся своей честью, доблестью и воинским искусством, — но и не самый худший из них. Родись он в другой семье и начни свой путь со службы в ени чиры, и, как знать, может, вел бы сегодня орту в чине чорваджи-баши. А так… Под ногами не путается, и то ладно.
— Склабины повторяются, даже поле боя выбрали похожим на место нашей прошлой битвы. Но в этот раз их позиции явно слабее… Жесткая оборона в центре вряд ли преодолима при текущей расстановке войск. Но в то же время такое построение весьма уязвимо!
Посмотрите на поле — каждый редут прикрывается огнем соседей и пользуется их защитой, кроме крайних, прижатых к флангам. На правом стоят рогорцы — нам давно знакомы как их стяги, так и боевые качества: эти будут стоять намертво. На левом построились руги, по внешнему виду — или кондотта ландскнехтов, или выученный на их манер отряд пикинеров. А вот на стыке фланга и центральных укреплений расположена высота с артиллерийскими батареями, казалось бы — самая защищенная и сильная позиция войска врага… Но это только на первый взгляд.
Самая большая ошибка вражеского военачальника — он практически лишил свою пехоту свободы маневра. Мы можем ударить на левый фланг и всеми силами атаковать редут у холма — стрельцы из соседних укреплений не смогут прийти им на помощь. А коли все же попытаются, так мы или имитируем атаку на опустевшее укрепление, или — а почему бы и нет? — действительно его захватим.
— И какими силами стамбу агасы предлагает атаковать?
Голос Нури-паши звучит все так же отстраненно — и даже я, человек давно его знающий, не могу понять, одобряет сераскир мою идею или нет. Впрочем, все равно — ведь я предлагаю единственный успешный вариант действий.
— Не стоит забывать, что на холме расположена большая часть артиллерии склабинов. Если не уменьшить число их пушек, то наша атака бессмысленна. Нет, я думаю, что начать нужно огнем дальнобойной осадной артиллерии — у врага наверняка нет пушек, способных ответить ей на равных. Под ее прикрытием выдвигаем вперед батареи тяжелых орудий — тех, что калибром чуть меньше, — и ровняем холм с землей. Да, эти пушки окажутся в зоне досягаемости огня противника, но ведь у нас больше орудий, а топчу Ибрагим-бея знают свое дело как никто другой.
Лишь легкая улыбка, скользнувшая по губам командира корпуса топчу, да отвешенный им вежливый полупоклон — вот и все, чем старый товарищ позволил себе ответить на столь приятную ему похвалу. Но что поделать, все командиры следуют примеру Нури-паши, старательно копирующего привычку родственника султана держаться холодно и отстраненно. Хотя дело скорее не в Мустафе, а в охватившей столицу чрезмерной спеси.
— Как только мы заткнем пушки врага, а случится это, думаю, не раньше чем через пару-тройку часов, азепы пойдут в атаку. Контрбатарейная борьба сожжет большие запасы пороха, поэтому расстрелять оставшуюся без прикрытия пехоту левого фланга мы не сможем. Но дать залп-другой, чтобы смешать ряды врага, вполне возможно. Кроме того, стоит обработать крайний редут огнем мортир, дабы ослабить резвость его защитников. Азепы будут атаковать под прикрытием четырех орт ени чиры — их огневой поддержки хватит, чтобы прижать стрелков склабинов. Думаю, две тысячи азепов сумеют захватить редут, еще тысяча воинов разобьет хлипкие укрепления левого фланга. После чего они меняют направление атаки и поднимаются на холм. А вот наемников, или подражающих им копьеносцев ругов, сокрушат две тысячи сипахов из пришедшего к нам на помощь корпуса Мустафы-паши. Надеюсь, почтенный светоч мудрости, Нури-паша, согласен с ходом моих мыслей?
Сераскир сверкнул глазами, выдавшими охватившие его чувства, но голос сохранил ровным:
— Я согласен. Прибывшие воины еще не побывали в бою. А предложенное есть шанс отличиться и явить перед лицом войска свою истинную храбрость!
Ого! А Нури-паша не подкачал, сразу воспользовался моей подачей и продемонстрировал собственное главенство! Впрочем, и он и я внутренне напряглись, ожидая реакцию Мустафы, — но ее не последовало, словно родственнику султана вовсе не до нас, и он дико скучает, коротая время в нашем обществе. А ведь, возможно, так оно и есть…
— Атаку тяжелой кавалерии стоит поддержать хотя бы тысячей делилер, что пойдут второй линией. Одновременно с ними холм атакуют все имеющиеся в нашем распоряжении сотни серденгетчи, их задача — захватить высоту. Атаку «сорвиголов» усилят орты ени чиры, а за ними поднимутся топчу с пушками… За позициями склабинов можно различить кавалерию — с холма огонь нашей артиллерии смешает их ряды.
— Разве вы только что не говорили, будто бы пороха останется слишком мало? — впервые за все время совета подал голос Мустафа-паша, с этакой пренебрежительной ленцой.
Чуть похолодев внутренне, я ответил все так же спокойно и уверенно:
— Зная ругов, я готов предположить, что в их распоряжении имеется тяжелая конница. Собственно, мы столкнулись с латными всадниками еще в Рогоре, так что да — я уверен, что у склабинов есть панцирная кавалерия. Ведь иначе они бы перекопали все поле, а не только центр — рассчитывают ударить на флангах! Но на левом им будет мешать собственная пехота, что рано или поздно — а я думаю, скорее всего, рано — окажется смята и побежит. А против правого мы выставим целых шесть орт ени чиры и десятка три легких пушек… Атаковать такое количество стрелков кавалерией безумие — а если они на него и решатся, пять тысяч сипахов Гасан-бея будут ждать их атаки.
Последний энергично кивнул, поддерживая сказанное мной.
— Что касается запасов пороха: тратить его на пехоту, пусть даже пикинеров, слишком расточительно. А вот уничтожить с его помощью ударную силу врага, тяжелую кавалерию, вполне уместно. Заняв холм, разместив на нем собственную артиллерию и отогнав огнем пушек тяжелую кавалерию, мы сможем окружить редуты и правый фланг. И пехота склабинов будет вынуждена или сдаться, или прорываться с боем под нашим огнем — через поле, где есть маневр для кавалерии. И я уверен, что они не вырвутся!
Я разгорячился, словно уже видя, как бегут стрелки склабинов, как гибнут они под копытами акынджи и делилер, как рубят их саблями наши всадники… Судя по одобрительной ухмылке Нури-паши, ход моих мыслей ему понравился.
— Твои рассуждения свидетельствуют о твоей мудрости, Беркер-ага. Впрочем, я выслушаю всех, ибо слова каждого моего соратника ценны! — Он картинным жестом обвел рукой всех собравшихся в шатре, но от меня не укрылся быстрый одобрительный взгляд чуть потеплевших глаз сераскира.
Думаю, особенных изменений в мой план битвы не последует.

Седьмой редут 

Тимофей Кольцо, сотник стрельцов.  
— Огонь!!!
Дружный залп двух десятков стрельцов сливается с залпами бойцов соседних сотен. Пытающиеся доломать рогатки заурцы во множестве падают в ров, поймав свинцовые «подарки». В очередной раз…
— Садись!!!
Ответный залп с обратной стороны рва не столь эффективен: большинство пуль, посланных ени чиры, вонзились в земляные, укрепленные деревом стенки или просвистели над головами успевших спрятаться стрельцов. Лишь малая их часть настигла самых нерасторопных воинов. В ответ ударили ядра наших легких пушек.
Но вслед за вражеским залпом из рва поднялась еще пара сотен заурцев, с утроенной силой начавших крушить рогатки. И прежде чем бойцы очередной шеренги поменялись с разрядившимися товарищами, прильнув к проемам в стене, враг успел прорваться за первый ряд укреплений.
— Огонь!
И вновь воины врага падают. Но в этот раз часть их встает, как только редут заволокло пороховым дымом, — догадались, стервецы, что нужно успеть залечь! А следом за ними ров минуют новые сотни…
— Садись!!!
После огня ени чиры происходит очередная смена, и к пяти проемам встает два десятка моих стрельцов — по четыре на каждый. Меняются шеренги без команд: перезарядился — вперед!
— Огонь!
Дружный залп всего сотни воинов сметает большинство прорвавшихся за поломанные рогатки — но есть и продолжившие свой остервенелый бег. А мне вновь приходится что есть силы кричать: «Садись!!!» — ведь именно по моей команде бойцы укрываются за стенкой.
— Огонь!
Самые шустрые заурцы уже успели пробежать половину пути от гребня вала до стены. Залп остудил их пыл, но за спиной прорвавшихся уже беспрерывным потоком поднимаются из рва свежие силы.
— Садись!
— Картечью… Бей! — Могучий голос головы нашего приказа раздается над редутом, перекрывая отчаянный крик заурцев и грохот частых выстрелов. Ему вторит залп орудий, сметающий порядки атакующих врагов. В ответ раздается многоголосный вой покалеченных.
— Приготовить секиры и сабли!
Да, голова прав — несмотря на жуткие потери, заурцы прорываются вперед словно одержимые. По совести сказать, мне такого видеть не доводилось, похоже, мы действительно вскоре скрестим клинки в ближнем бою.
— Третья, четвертая и пятая шеренги — в тыл, перезаряжаться, стрельба без команды! Первая и вторая — огонь!
Очередной залп приходится практически в упор по подбежавшим к укреплению заурцам, сбивая их с ног. Еще одну волну врага буквально сносит повторным залпом картечи. Но уже через несколько секунд их сменяют десятки бойцов, прорывающихся к редуту и не оставивших нам времени на перезарядку.
— Секиры!
Стрельцы подняли над головами бердыши, готовясь обрушить широкие топорища на головы заурцев, — и враг не заставил себя ждать, показавшись над проемами. В ту же секунду раздалось дружное хекание моих воинов, и секиры обрушились на головы врага.
Первая волна атакующих была сбита ударами бердышей — мои воины трудились как заправские лесорубы, и вскоре земля под их ногами стала скользкой от крови и мозгов. Во многих местах остались лежать отсеченные конечности противников — сабельные блоки не могут остановить тяжелых ударов секир. Но вскоре заурцы приноровились к нашему оружию, значительно более короткий, чем та же алебарда, бердыш неспособен тягаться с пиками. Осознав это, враг пустил вперед копейщиков, и последние легко отогнали стрельцов от защищаемых ими проемов. Немногие бойцы, пытающиеся состязаться с врагом, коля навстречу заостренными подтоками древков или остриями топорищ, вскоре пали — в подобном противостоянии длина играет решающую роль.
— От стены отошли, и садись! Три шеренги… Бей!!!
Отбросив защитников от стены, заурцы попытались плотным валом прорваться внутрь укрепления сквозь проемы — и поплатились за это, нарвавшись на огонь в упор.
— Руби!!!
Стрельцы первых двух рядов, распрямившись после залпа товарищей, набросились на перелезших стену заурцев — но последние прут вперед, несмотря на потери.
Неожиданно слева от меня через гребень стенки перелез вражеский воин, через секунду за ним последовал его товарищ. Я почему-то не думал, что враг будет прорываться через высокую часть стены, когда для того в ней есть удобные проемы, и потому на мгновение растерялся. Но оба заурца поспешили атаковать не заметивших угрозы стрельцов у проема, ударив сбоку, и я оказался единственным, кто мог бы им помешать. Не раздумывая, я бросился им навстречу, покрепче сжав в руках древко секиры.
Ближний ко мне враг, следующий вторым, развернулся и уже вскинул саблю, купившись на занесенный для удара бердыш. Но, рывком опустив топорище влево, стремительно рублю снизу вверх, подсекая ногу заурца. Враг падает с распластанным бедром, предупреждая товарища истошным воплем.
Но тот уже бросился ко мне, ловко рубанув саблей. Подставив под удар древко, отпрыгиваю назад, разрывая дистанцию. Коротковат бердыш-то против кылыча, и не особо удобен, коли держать обеими руками… И потому, крепко упершись левой ногой в землю, я стремительно колю заостренным концом топорища навстречу атаки врага. Рванувшийся вперед заурец буквально насаживается грудью на сталь, а через мгновение я ловлю отблеск его сабли, продолжившей рубящий удар, устремленный к моей шее.

Князь Ромоданский, ставка воеводы.  
Григорий Романович внимательно следил за битвой, поднявшись на бровку разбитого орудийного капонира. Он уже давно и ясно понял, как будет действовать враг — концентрировать силы в месте прорыва, не пытаясь раздавить оборону по всему фронту баталии. И его это вполне устраивало.
Воевода лишь усмехнулся, наблюдая, как картечный огонь и дружные залпы стрельцов седьмого редута выкашивают ряды атакующих. Судя по количеству трупов, перед укреплением погибло уже не менее двух тысяч азепов. Правда, сейчас заурские воины прорвались за земляные стены, и сколь бы ни были мужественны его защитники, без помощи их сомнут.
Но если враг рассчитывал, что сумеет перебить гарнизоны редутов поодиночке или беспрепятственно ворвется на холм, смяв две тысячи лехов-защитников, то он круто ошибся. Воевода прекрасно понимал уязвимость статичной обороны, а потому заранее все рассчитал.
Например, при штурме любого из редутов в считаные мгновения на помощь товарищам может прийти целый стрелецкий приказ. Как это сделать, не ослабляя обороны? Да легко. Вот сейчас он отдаст команду, и сотня воинов первого укрепления выдвинется к второму, ослабив собственный гарнизон на пятую часть. В тот же миг из второго к третьему пойдет уже две сотни — но ведь приказ восстановит силы благодаря помощи соседей. Одновременно с этим третий редут покинет уже три сотни воинов, четвертый — четыре, гарнизон пятого целиком перейдет в шестой, а приказ из пяти сотен воинов, что занимал до того шестое укрепление, всей мощью ударит во фланг атакующим седьмое… И если кто-то думает, что огонь пятисот стрельцов не проложит им дорогу сквозь ряды многочисленных азепов… он глубоко заблуждается. А уж тысяча воинов, засевших в редуте, отразит и десяток вражеских атак.
Или, быть может, враг рассчитывает смять левый фланг лихой кавалерийской атакой? Не для того ли азепы, во множестве погибая под залпами мушкетеров, ломали рогатки, а после разом отступили? Неплохо задумано, но ведь заурцы уже выдали направление главного удара, что, впрочем, весьма предсказуемо — ведь сей холм есть господствующая высота над полем битвы. Так что солдатский полк по мере продвижения противника к ставке займет оборону прямо перед ней. И если у сипахов еще оставался призрачный шанс лихой атакой прорваться сквозь ряды пикинеров, в чем князь сильно сомневался, то у пехоты врага его и вовсе нет. Не тягаться не знающим строя азепам-копьеносцам с великолепно выученными бойцами баталии. В крайнем случае, если враг бросит в бой всю пехоту, можно перекинуть сюда и рогорских пикинеров — те уже имеют богатый боевой опыт и в драке точно не подведут.
А фланги… А что фланги? Григорий Романович для того и разместил свою многочисленную тяжелую конницу на крыльях войска, чтобы использовать ее в ключевой момент битвы. Но если что, закованные в добротные кирасы рейтары встретят врага самопальным залпом, а после крепко ударят лоб в лоб, умело орудуя пиками и палашами. Да и витязи, пусть и облаченные еще в дедовские кольчуги и панцири, не уступят в ближнем бою сипахам. Среди них много лучников, есть воины, вооруженные самопалами и даже короткоствольными кавалерийскими огнестрелами с кремневыми замками. Если что, на один хороший залп их хватит. А уж там в бок заурской коннице, если та рискнет атаковать, ударят уцелевшие пушки.
Да, артиллерийскую дуэль ругские пушкари проиграли вчистую… Впрочем, не из-за худшего качества орудий или недостаточной выучки артиллеристов — пожалуй, они даже превосходили заурских топчу в точности огня и скорости зарядки пушек. Нет, за три часа беспрерывной стрельбы враг сумел подавить большую часть батарей лишь за счет своей многочисленности, неся притом едва ли не в полтора раза большие потери — это уже не говоря о количестве затраченного пороха. Причем воевода сумел переиграть противника, и, когда заурцы выдвинули вперед мортиры для обстрела редутов, по ним открыли огонь две молчащие до того замаскированные батареи дальнобойных пушек. Топчу бежали, а на холм обрушилась очередная порция бомбических ядер.
Лехи — защитники холма и воевода со своей свитой пережидали ураганный обстрел врага в специально вырытых для того узких, извилистых апрошах. И даже когда случайные бомбы залетали в траншеи, от их взрывов гибли считаные единицы. Теперь же, когда обстрел высоты практически закончился, Григорий Романович поднялся на самую ее вершину, чтобы умело руководить битвой.
Иногда роковая случайность решает исход целых сражений, а то и войн, определяет судьбу государств. Всего одно бомбическое ядро, выпущенное наудачу из тяжелого осадного орудия в сторону холма, ударило в земляной гребень прямо у ног воеводы, сбросив его в капонир. Верные офицеры свиты и знаменщики бросились к князю, кто-то уже схватил ядро, в надежде вырвать из него деревянный запал. Ему не хватило всего доли секунды, чтобы осуществить задуманное и спасти всех, в том числе и свою жизнь. Но не хватило — и тяжелый снаряд с грохотом разорвался, погубив не только мужественного и мудрого полководца, но и знаменщиков, с помощью которых он осуществлял руководство битвой.

Господствующая высота, боевые порядки лехов 

Алпаслан — Аджей Руга.  
С гибелью воеводы все пошло кувырком — многотысячное, отлично обученное ругское войско потеряло управление и лишилось четкого руководства, чем не преминули воспользоваться мои бывшие соратники. На помощь многочисленным азепам, штурмующим седьмой редут, пришли ени чиры. Поддержка «новой пехоты» решила исход схватки. Мужественно сражающиеся стрельцы все, как один, пали на стенах укрепления.
Между тем помощь обреченным воинам так и не пришла. Без команды воеводы и сигнала знаменщиков остальные приказы не решились идти на выручку гибнущим товарищам. Понимая уязвимость высоты без опоры на редут, отец сумел отправить вестовых к стрелецким головам. Но в воцарившейся со смертью Ромоданского неразберихе нужных людей нашли далеко не сразу, а найдя, еще долго убеждали растерявшихся офицеров выполнить приказ незнакомого лехского командира. В итоге сотня стрельцов первого редута начала свой путь в те самые мгновения, когда погибали последние защитники седьмого. Тем не менее стрелецкий приказ шестого укрепления попытался отбить редут — и с большими потерями был отброшен кинжальным огнем ени чиры и картечью трофейных пушек.
Левый фланг был ожидаемо атакован тяжелой конницей сипахов. Удар лучших всадников из числа мамлекской знати был страшен и развалил бы иной строй ландскнехтской баталии, но благодаря картечи легких пушек и залпам мушкетеров ругские пикинеры устояли. Правда, острие бронированного клина сипахов рассекло фалангу аж до восьмой шеренги, но завязло в последних двух рядах, окончательно потеряв скорость. Закованные в броню витязи надежно подпирают порядки десятой шеренги пикинеров и готовы вступить в схватку в любую минуту. Я уверен, что они даже жаждут этого! И еще я уверен, что левый фланг устоит — вот только вряд ли солдаты мушкетеро-пикинерского полка сумеют прийти к нам на помощь. А ведь вскоре она потребуется: к подножию холма уже устремилась трехтысячная масса азепов, а за их спинами неотрывно держится — я узнал их по блеску брони на солнце — не менее полутора тысяч лучших пешцев султаната. Серденгетчи…
— Отец, — я сам удивляюсь прорезавшемуся в моем голосе волнению, — мы не выстоим.
Старый барон Руга, развернув ко мне сильно похудевшее, изможденное тяготами и тревогами последних дней лицо, хрипло ответил:
— Многочисленность врага еще не ключ к успеху. Здесь десять хоругвей не самых последних в Республике бойцов, выгодная позиция…
— Я не о том, отец. За азепами следуют «рискующие головой» — серденгетчи, лучшие бойцы из числа ени чиры. Это штурмовая пехота заурцев, вроде ванзейских гренадер, и я в свое время был их сотником, а потому знаю, на что они способны. Серденгетчи прорвут строй лехов.
— Но не я руковожу битвой — ты же видел, каких трудов стоило заставить стрельцов…
— Но ты можешь отправить вестового к Аджею, отец! Правый фланг прикроют рейтары — тем более, судя по построению ени чиры напротив, заурцы приготовились отражать там атаку, а не наступать!
— Что же… Ты прав, сын… Наши пикинеры смогут остановить их.
Отдав приказ стоящему чуть в стороне лехскому офицеру, живо кинувшемуся его исполнять, барон снова повернулся ко мне:
— Аджей… Если это действительно так и враг столь опасен… Тем более там твои недавние соратники…
Я даже приоткрыл рот от удивления:
— Не верю своим ушам, отец!!! Неужто ты хочешь отправить меня в тыл?!
Родитель опустил глаза, словно стыдясь своих слов, но голос его тверд, хотя в нем и сквозят просящие нотки. Похоже, ему просто неловко.
— Я потерял тебя двадцать лет назад, а обрел всего лишь на три месяца… В прошлой схватке ты получил рану — рану, от который мог умереть. Никто не знает, как я мучился, когда ты метался в жару и ни один лекарь не мог сказать, выживешь ты или нет! И сейчас я отчетливо понимаю, что просто не могу потерять тебя еще раз!!!
Отец обратил на меня горящий, полный родительской боли пронзительный взгляд. Но я его выдержал.
— Не только ты потерял меня двадцать лет назад, но и я тебя… папа. Но ты не знаешь, что я, еще будучи ребенком, разочаровался в тебе, разуверившись, что ты когда-либо найдешь нас с мамой и вернешь, и я отвернулся от тебя. Это было по-детски глупо, но я действительно отвернулся от тебя — от памяти о тебе, от тоски по тебе, от любви к тебе… Я отказался от тебя, чтобы выжить в новой жизни, и вместе с тем я отказался от себя прошлого — от собственной крови, от родства, от имени. Я стал новым человеком — будучи уверен, что и ты выкинул нас с мамой из своей жизни, из сердца, забыл нас! А оказалось, что ты хранил память о нас и любовь все эти годы, сделал все возможное и невозможное, чтобы вернуть нас. Так что получается, что я тебя предал. Предал, пусть и по незнанию, не спорь! И я просто не могу сейчас оставить тебя — это будет второе предательство, уже сознательное… Нет, так я не поступлю.
— Сынок… — Глаза отца невольно увлажнились. — Но у тебя ведь нет детей… Если ты погибнешь, то кто останется после? Как ты можешь уйти сейчас, зная, что на земле не останется никого с твоей кровью?
— Папа, девушка, которая выхаживала меня, Ренара, носит под сердцем моего ребенка. Я не успел еще взять ее в жены, но, коли останусь жив, обязательно возьму. Так что наследник у меня уже есть.
Барон удивленно вскинул брови, а после счастливо рассмеялся:
— Вот ведь хват! Эх, чувствуется ругская кровь — только-только оправился от ран, а уже ребенка заделал! Значит, я стану настоящим дедушкой?!
— Станешь, отец, обязательно станешь!
Добавлять «если выживем» я не стал. Воинская судьба всегда непредсказуема, так зачем портить редкий счастливый момент?

Король Аджей Корг.  
— Барабанщик! Отбей «общий разворот налево»!
Бум-бурубум-бум-бум!!!
Десять сотен пикинеров и столько же стрельцов в единый миг выполнили разворот налево.
— Барабанщик! Отбей «всем вперед»!!! Следуем к холму!
Бурубуру-бум!!!
Сохраняя четкое равнение шеренг, баталия двинулась вперед — умение сражаться строем обязательно для пикинеров, а за последние месяцы мои люди в совершенстве освоили все грани своего воинского искусства. Сейчас они представляют собой уже далеко не тот разношерстый, плохо вооруженный сброд, с которым я готовился защищать Барс. Нет, теперь это матерые, закаленные в битвах бойцы, способные не просто противостоять, но и побеждать заурцев.
Только бы успеть… Неладное я заподозрил сразу после обстрела холма — ибо больше не видел ни одного приказа, переданного знаменщиками Ромоданского.
Мне было не очень ясно видно, что происходит у седьмого редута, но, судя по количеству атаковавших в той стороне заурцев, каша там заварилась крутая. Видимо, враг решил атаковать всего один конкретный редут — но всей массой. Что меня встревожило — остальные приказы выдвинулись на помощь слишком поздно, по крайней мере на мой взгляд. При этом ни я, ни специально следящий за холмом знаменщик не увидели оговоренного сигнала. Так что в момент, когда в атаку на высоту пошло тысяч под пять заурцев, я рискнул выдвинуться на помощь своим без сигнала.
— Кто здесь командир?! Кто приказал оставить позицию?!! — Резко осадивший своего жеребца офицер рейтар возмущен до предела — видимо, пославший его полковник счел, что мы бежим. Идиот…
— Я командир!!!
Злость в моем голосе несколько смутила рейтара, и, подъехав ко мне, он сбавил тон:
— Послушайте, меня послал полковник Шуев. Он удивлен вашим маневром. Разве вам был отдан приказ?
— А разве вы видели хоть один сигнал знаменщиков воеводы после обстрела высоты? Я нет. Но, судя по числу атаковавших холм заурцев — я отлично видел их, там тысяч пять бойцов, — нашим без помощи не удержаться! Высоту обороняют мои подданные, а враг напротив нас на фланге явно готовится к обороне! Мы не можем оставить своих — тем более я уверен, что доблестным ругским рейтарам хватит выучки и мужества выстоять в случае атаки противника.
За время моей короткой речи офицер дважды изменился в лице — при словах о молчании ставки явственно побледнел, а при упоминании о рейтарской доблести залился краской, явно приняв сказанное на свой счет. Но прежде чем он попытался бы разразиться гневной отповедью, я продолжил:
— А теперь скачите к полковнику и объясните, куда мы следуем. Нравится ему это или нет, мы подчиняемся только воеводе Ромоданскому… или его преемнику. Вам же нет! И мы продолжим движение, даже если кто-то рискнет поднять оружие на союзника!!! Скачите же быстрее, время дорого!
Приняв мои доводы и успокоившись, офицер кивнул и поскакал в сторону стройных порядков рейтар. Пикинеры все это время продолжали движение, и я пришпорил коня, стремясь занять полагающееся командиру место во главе колонны.

Алпаслан — Аджей Руга.  
Судя по тому что пикинеры правого фланга пришли в движение еще во время нашего с отцом разговора, брат сразу осознал опасность атаки на холм и повел рогорцев в бой задолго до прибытия вестового. Вот только заурцы столь же быстро осознали угрозу удара баталии. Азепы и часть серденгетчи уже зашли к нам в тыл, обойдя холм через захваченный редут, топчу развернули трофейные пушки в сторону приближающегося врага, и, кажется, им тащат дополнительные орудия. Самое же мерзкое в этой ситуации — вспомогательные отряды мюсселем быстро забросали ров фашинами на довольно широком участке, метров в тридцать, и уже кладут сверху осадные туры, сооружая что-то вроде мостка. А с противоположной стороны своего часа в нетерпении ждут еще около тысячи сипахов и тысячи две дели…
На правом фланге сипахи все же развалили строй пикинеров на две половины, но тут же завязли в рубке с витязями. Да, руги отобьются, я уверен: их общая численность более чем в два раза превосходит число гибнущих, но фанатично атакующих сипахов! Вот только помощь латных витязей сейчас гораздо важнее здесь, в нашем тылу…
Отец уже отправил вестового, да пока тот доберется до воевод — или кто там командует ругской тяжелой кавалерией? — да пока те осознают бедственность нашего положения… А между тем от сотни серденгетчи, зашедшей к нам в тыл и вырвавшейся вперед, нас уже отделяет всего двести шагов.
— Отец, отходим к основным силам! Они через минуту будут здесь!!!
Но несмотря на мой испуганный вскрик, старый барон медлит. Бросив взгляд назад, на три тысячи воинов, что ударили по склону холма навстречу поднимающимся вверх азепам, на батарею чудом уцелевших средних орудий, только что открывшую огонь поверх голов лехов, он лишь угрюмо ответил:
— Бросим вершину, и враг расстреляет сражающихся внизу с тыла. Две хоргуви уже поднимаются к нам — мы удержимся.
— Отец, но мы не выживем, здесь всего полсотни бойцов!
— Сынок… Подкрепление поспеет, если мы хоть немного задержим противника. Я не могу уйти — а ты, я прошу тебя, спускайся вниз!
— Отец!!!
В ответ на мое искреннее и практически детское возмущение в голосе отца прорезались стальные нотки:
— Аджей, это приказ!
Тут-то меня проняло — со мной говорил уже не родитель, а командир. Только не мой командир…
— Приказ, который я не выполню, склабин! Или ты забыл — я не давал присяги и не соглашался с твоим правом командовать, с правом любого из здесь присутствующих! Да, мое имя от рождения — Аджей Руга, но среди тех, кто поднимается сейчас на холм, я заслужил имя Алпаслан, храбрый лев! И я буду драться с ними, а не побегу, трусливо поджав хвост! Эй, воины! — обратился я к оставшимся с нами лехам. Они отлично меня понимают, за месяцы практики я полностью вспомнил язык. — Послушайте меня! Заурцы начнут атаку с залпа, затем вперед пойдут их гренадеры. Не смотрите на сломанный строй — перед стрельбой они мгновенно построятся. По моей команде садимся на колено, пропуская пули, по следующей — открываем огонь по выбежавшим вперед бойцам. Ясно?
— Да!!!
Обращаясь к воинам, я старался не смотреть на отца, ожидая найти в его глазах уже знакомую родительскую боль. И нашел, невольно мазнув взглядом в его сторону, но еще я прочитал в них гордость и уважение — и от этого на сердце как будто теплее стало!

— Садись!
Мой окрик опережает залп серденгетчи на доли секунды — но предупрежденные мной лехи, напряженно ожидавшие команды и внимательно следившие за действиями врага, успевают сесть, избежав встречи со свинцовыми шмелями.
— Огонь!!!
Залп четырех десятков самопалов и дюжины огнестрелов (считая и меня с отцом) ударил в самую гущу хумбараджи, уже замахивающихся для броска. И из двух десятков гранат к нам прилетело всего три-четыре, тогда как остальные взорвались перед порядками наступающих серденгетчи, калеча и убивая мечников.
— Клинки наголо! Бей!!!
Три десятка шагов, разделяющих нас с врагом, мы преодолеваем всего за десяток ударов сердца. И что бы я ни чувствовал до того, сейчас противостоящие мне серденгетчи воспринимаются именно как враги.
Первым мне преградил дорогу стрелок, успевший вскинуть тюфенги. Удар булатного ятагана, способного прорубить даже кованый доспех, отклонил дуло огнестрела, и выстрел обжег лишь кожу на щеке. Обратное движение, замах, нацеленный в горло, — и голова серденгетчи подлетает в воздух.
Блок подставленной под рубящий удар плоскостью клинка — и с шагом вперед я наискось рублю открывшуюся шею мечника. Его товарищ чуть промедлил, и стремительный укол в руку заставил воина выпустить оружие. Серденгетчи с воем схватился за покалеченную кисть, лишенную двух или трех пальцев.
Следующий противник атаковал саблей, рубанув от себя. Резко нырнув под клинок, сближаюсь с ени чиры и с яростью вонзаю острие ятагана ему в живот, пропоров кольчужную рубаху.
Вокруг меня кипит ожесточенная рубка, лехи, далеко не самые худшие фехтовальщики, сражаются с яростью обреченных. Серденгетчи же, ошеломленные неудачей первых мгновений схватки, поначалу подались назад под бешеным напором склабинов. Однако оправившись, они противопоставили врагу отменную выучку и выпестованную десятками поколений ени чиры воинскую храбрость. И сейчас схватка идет на равных — да вот только толпа азепов уже на подходе.
Неожиданно справа от себя я замечаю отца, сцепившегося с мечником-серденгетчи. Противник атакует яростно и умело, но отец без труда отражает его атаки, он двигается легко и пружинисто, на чуть согнутых ногах — и как идеально ровно он держит спину, за которую заведена левая рука! Он прячет ее, чтобы не задеть собственным клинком, а сабля буквально порхает в правой, повинуясь самым легким его движениям! Будто молодой фехтовальщик на дуэли, а не воин-ветеран в круговерти жестокой сечи!
Вот враг рубит кылычем от себя, но отец встречает его плоскостью опущенного вниз клинка — и тут же с яростным ревом перевод блок в рубящий удар сверху! Тяжелая елмань рассекает кольчужную бармицу на шее серденгетчи и вгрызается в плоть, наполовину отделив голову. А в следующий миг, оказавшийся слева от отца, враг коротким ударом вонзил ятаган в его не защищенный панцирем бок.
— Не-е-е-ет!!!
Все произошло за считаные мгновения: только что старый барон сразил своего соперника — и тут же получил тяжелую рану. Я бросился к нему, как только увидел опасность, но опоздал на пару шагов. Ени чиры начал разворачиваться на мой крик, но уже не успел поставить защитный блок — и опрокинулся наземь с перерубленным горлом.
— Отец!
Я пытаюсь наклониться к родителю, но успеваю вовремя разогнуться и принять на клинок вражескую атаку. В следующий миг я разглядел лицо напавшего серденгетчи и замер: передо мной стоял Серхат, мой бывший соратник, командир лучников! Да мы же с ним прошли огонь и воду, мы же с ним у одного костра…
Серхат тоже узнал меня и тоже замер. Но через мгновение черты его лица вновь исказились в яростной гримасе, и он стремительно уколол ятаганом вниз, под панцирь…
Сознание пронзила яркая вспышка боли, а в животе будто разгорелся жаркий костер. Невольно упав на колено, я с ужасом взираю на воздетый над головой клинок бывшего соратника, а в следующий миг, завопив от ярости и обиды, выпрямляю руку с все еще зажатым в ней ятаганом. Острие вертикально входит в пах противника, вонзившись в незащищенную плоть, и тут же я выдергиваю его назад. Кровь фонтаном брызнула из страшной раны.
С трудом встаю на ноги, зажимая левой рукой раненый бок. Пальцы ощущают поток горячей крови и еще что-то продолговатое, округлое, склизкое… Кишки наружу. Не жилец… Не стать Ренаре честной женой, не иметь моему сыну отца… Эх, дурак, а ведь мог взять замуж, мог узаконить наследника, было же время…
Перед глазами все плывет, живот нестерпимо горит, конечности немеют… Но взгляд падет на истекающего кровью отца, без сознания распластавшегося у моих ног, и я крепче сжимаю рукоять ятагана. Пусть хоть сколько-то, но буду сражаться! Зубами цепляясь за ускользающее сознание, но еще сколько-то продержусь!
Очередной враг с оттягом рубит саблей, широко раскрывшись при атаке, встречаю ее ударом клинка навстречу, и, превозмогая боль, прыгаю вперед, легко чиркнув лезвием ятагана по открытому горлу. Кажется, это ополченец-азеп… Укол следующего сбиваю ударом сверху, рублю наискось открывшееся лицо… Что-то словно обожгло левую щеку и правую, вооруженную руку — елмани вражеских сабель задели вскользь… Блок плоскостью ятагана — и тут же левый бок пронзает острая боль: чей-то клинок вонзился в плоть, проломив панцирь… С ревом разворачиваюсь, колю навстречу, целя в живот не успевшего отскочить врага…

Алес Саг по прозвищу Кремень, десятник алебардщиков.  
— Склонить алебарды! Копейные острия в сторону всадников, древки на плечи третьей шеренги!!!
Команда выходит чрезмерно громкой, я буквально сорвал голос, когда хватило бы окрика в два раза тише. Но сейчас при виде накатывающей на нас волны тяжелых всадников, построившихся клином, острие которого нацелено в сторону моего десятка, — мне хочется закричать. Закричать дико, яростно, обреченно, собственно, как сейчас — пусть и в форме команды. Между тем бойцы моего десятка не могут даже выпустить свой страх через простой крик!
Н-да… Вообще-то баталию и создавали для того, чтобы сдержать таранные удары латной конницы плотным строем пехоты, ощетинившимся пиками. И между прочим, сдерживали — не раз, и не два, и даже не три сдерживали, вытеснив в итоге рыцарскую конницу с поля боя. Вот только баталия всегда выживала за счет глубины построения: обычно самые тяжелые атаки панцирных всадников едва ли достигали половины шеренг. Весьма оптимистично — если ты боец задних рядов. Однако когда стоишь в самом начале фаланги, всего в четвертой шеренге… Я не говорю уже о первой, воины которой опустились сейчас на одно колено и воткнули пики в землю, склонив их в сторону врага, второй и третьей — их бойцов мы называем смертниками. Сейчас я удивляюсь, как и ради чего они продолжают стоять в строю, ожидая накатывающую на нас конную массу панцирных мамлеков…
Почва под ногами дрожит, будто при землетрясении (пару раз сталкивался с их отголосками в предгорьях), а всадников врага столь много, что они, кажется, заполонили собой весь горизонт, все обозримое пространство! Хотя на деле мы просто не можем оторвать глаз от неотвратимо накатывающей на нас волны панцирной кавалерии. Множество знамен, развевающихся на ветру за спинами самых знатных воинов султаната, целый лес пик и копий… Кажется, что противопоставить такой силе просто нечего!
Хотя почему нечего? Наш строй словно ощетинившийся иглами еж, опасен жалами сотен граненых и листовидных копейных наконечников, закрепленных на длинных древках. Все что сейчас требуется от меня как от воина — это покрепче упереть алебарду в землю, да встретить врага листовидным острием, закрепленным на самой ее верхушке.
И ждать, когда масса конницы сомнет нас, затоптав копытами тяжелых жеребцов.
Но вместе со страхом в груди разгорается костер жгучей ненависти. Сейчас во весь опор на баталию несутся враги — враги, лишившие меня Родины и разлучившие с семьей.
Где сейчас Веса и малыши, что с ними? Сумели ли бежать, вовремя осознав опасность наступления мамлеков, или остались на разоренной земле, ожидая прихода голодной зимы? Прошли ли через горный проход — или остались у Львиных Врат, в куче тел мучеников, безжалостно изрубленных заурцами? И если они все-таки оставили Рогору и прячутся в огромном лагере беженцев — хватает ли им еды, не болеют ли дети? Ведь многие в лагере терпят большую нужду, голодают, а дикая скученность порождает тяжелые болезни… Искать их не было никакой возможности — враг находился слишком близко.
Но все это мелочи по сравнению с тем, что случится, если заурцы возьмут сейчас верх. Мы уже видели, как они поступают с женщинами и детьми, там, на огромном, неубранном кладбище в предгорьях Каменного предела.
Противник стремительно сокращает разделяющее нас расстояние, бросив коней в галоп. Кажется, я уже способен различить лица врагов… Сзади раздается гулкий залп — да так громко, будто стреляли над самым ухом! — ударивший в густую массу конницы. На моих глазах первые ряды заурцев опрокидываются под копыта следующих сзади, находя под ними смерть, но и стоптавшие соратников воины во множестве гибнут при падении уже своих скакунов, поломавших ноги.
Вид жуткой свалки людей и животных, гибнувших и покалеченных врагов приободрил воинов — пусть заурцы и замедлились всего на десяток секунд, и потери эти для врага не критичны, но все же… Внутренним чутьем поймав момент, я громко закричал:
— Вспомните поле у Львиных Врат! Вспомните беззащитных, погибших под саблями этих нелюдей! Враг — вот он! Мстите!!!
— А-а-а-а-а!!!
Плотная масса всадников в остроконечных шлемах и кольчужных рубахах с множеством вставок-пластин ворвалась в ряды баталии. Раздался жуткий хруст копейных древков и костей, яростный рев воинов и пронзительные крики раненых, чудовищный визг гибнущих лошадей… Все это длилось ровно удар сердца. Жалея, что древко алебарды слишком короткое и всадника мне не достать, я отдаю десятку последнюю команду: «Коли!!!» — и всаживаю копейное острие в шею мощного жеребца, таранящего вторую шеренгу. Чудовищный толчок откидывает меня назад, упираю древко подтоком в землю, а через секунду оно с громким треском ломается пополам… Но и всадник с конем падают набок, под ноги двум бойцам третьей шеренги. Один из них, уже лишившийся пики, с яростью обрушил на заурца клевец, прошив им сталь шлема и голову, а в следующий миг сзади наехала лошадь, и тяжелый удар опрокинул нас обоих на землю.

Ставка воеводы 

Король Аджей Корг.  
Мы сдержали удар тяжелых сипахов, миновавших ров по быстро собранному настилу у седьмого редута, хотя нам пришлось в спешном порядке перестраиваться. И все же баталия устояла, хотя острием клина разогнавшийся враг протаранил фалангу аж до восьмой шеренги. Восьмой из четырнадцати.
Я со знаменщиками находился в седьмом ряду, но практически на самой оконечности левого фланга и потому благополучно избежал тарана. С моей стороны сипахи смяли лишь первые два ряда, на большее им не хватило численности. Когда же конница заурцев завязла в глубине пехотного построения, враг сразу утратил преимущество, теряя людей от регулярных залпов моих стрельцов, размашистых, неотвратимых по своей тяжести ударов алебард и уколов длинных пик, чьи граненые наконечники способны пробить любой доспех. К тому же копья всадников всяко короче наших — за исключением, конечно, оружия бойцов первых шеренг.
Но мы бы еще долго топтались на месте, силясь потеснить друг друга, если бы не удар двух тысяч обошедших холм панцирных витязей, разметавших всадников-дели, стоптавших азепов и на скорости врезавшихся в задние ряды сипахов. Не прошло и четверти часа, как мамлеки были рассеяны и отброшены.
Воспользовавшись моментом, в атаку на захваченный редут пошел стрелецкий приказ, его удар поддержали витязи, гнавшие опрокинутых сипахов до самого настила. Занявшие укрепление ени чиры до последнего не решались открыть огонь, боясь ударить по своим, они дали плотный залп по атакующим стрельцам в самый последний миг, когда те практически добежали до стены. Правда, мощь вражеского огня вкупе с картечью захваченных орудий была воистину ужасающа, разом уничтожив едва ли не треть ругов. Но стрельцы продолжили атаку, сцепив зубы: гибель товарищей лишь ожесточила их, и в укрепление они ворвались исполненные бешеной ярости, уже не щадя ни своих, ни чужих жизней. В редуте закипела настоящая сеча, стрельцы неистово рубили врага бердышами, в одиночку выходя против пятерых, — они забыли о собственной смерти!
Поддерживая атаку союзников, я направил им в помощь сотню алебардщиков и столько же своих стрельцов, а основные силы баталии повел в атаку на холм.
Несмотря на многочисленность врага и введение в бой ударных сил ени чиры, лехские хоругви крепко держались на укрепленном частоколом валу, опоясавшем холм с фронта. Впрочем, если бы не поддержка уцелевших пушек, их смяли бы значительно быстрее.
Однако атаки еще и с тыла лехи бы не выдержали — а заурцы сумели обойти холм и уже поднялись на него. Наступление врага удержала пара хоругвей, среди бойцов которой мог драться и мой отец. А ведь в момент нашего удара озверевшие азепы добивали последних защитников высоты…
Яростная атака баталии опрокинула заурцев, пикинеры поспешили по склону на помощь соратникам… Подумать только, еще в начале лета мы видели в них врага и безжалостно истребляли, а теперь рогорцы искренне спешат на помощь лехам, силясь успеть их поддержать! Неужели память родственной крови действительно заговорила в нас на войне — причем столь скоро?
Я не сразу последовал со своими людьми, решил немного задержаться на высоте и разобраться, что же случилось с воеводой и офицерами ставки.
С бешено бьющимся сердцем я вглядываюсь в лица павших, страшась узнать в них отца. Но пока судьба милостива ко мне…
На тела воеводы и его офицеров, аккуратно уложенные на дне разбитого капонира, я набредаю буквально через пару-тройку минут с начала поисков. Примерно представив себе картину случившегося — судя по ранам, все они погибли от разрыва большого бомбического ядра, — я поспешил к своим пикинерам, гоня из сердца страшные предположения о гибели родителя.
Нет, он наверняка там, внизу, с основной массой лехов, защищающих холм…
— Аджей…
Негромкий, еле слышный зов слева — на мгновение я решил, что мне померещилось.
— Аджей…
Нет… Не может быть…
Бегом бросаюсь на едва слышимый голос и вскоре вижу своего старика, мертвенно-бледного, с трудом сидящего… Он держит на коленях голову павшего воина и с какой-то неестественной нежностью гладит его по волосам.
Брат…
Глаза на мгновение застилает пелена слез, но только на мгновение: мне жаль сводного брата, но гораздо сильнее мне жаль отца. Он всего пару месяцев назад обрел пропавшего сына, а теперь потерял его — уже навеки. Но тут же я осознал, что его мертвенная бледность вызвана не переживаниями о гибели Аджея, а большой потерей крови и что он принял бой именно здесь, среди обреченных воинов.
— Отец! Отец!!! Где?!
Не обращая внимания на слабое сопротивление, быстро провожу руками по телу отца и вскоре нахожу колотую рану в боку — широкую колотую рану, из которой по-прежнему течет кровь.
Сорвав с себя панцирь, рву на полосы нательную рубаху и перевязываю рану, стараясь затянуть ткань как можно туже. Отец, обессилев, положил голову мне на плечо и молчит, экономя силы. Наконец я закончил перевязку.
— Отец, нам нужно уйти отсюда, я постараюсь взять тебя на руки. Давай расцепим твой панцирь…
Отец сжал мою руку что было силы, с трудом поднял голову и еле-еле разлепил запекшиеся, посиневшие губы:
— Не надо, сынок, не надо… Я все…
— Нет!!! Сейчас я отнесу тебя лекарям, я смогу, я…
Еще раз сжав мою руку, отец остановил меня:
— Аджей… Аджей, твой брат…
— Да, отец, я вижу. Он дрался мужественно, но ему уже не помочь! Я…
Раздраженно качнув головой, он перебил:
— Его сиделка… та девушка из дворца… что ухаживала за ним… Она беременна… Прошу тебя, — отец устремил на меня неожиданно пронзительный взгляд своих синих глаз, — найди ее и позаботься о моем внуке… твоем племяннике… Аджей хотел взять ее в жены, нареки ее вдовой, дай имя баронов Руга…
Я мягко взял в руки ледяную ладонь отца:
— Конечно, конечно, отец…
Не в силах сдерживать рыдания, я безмолвно сотрясаюсь от слез, покрывая поцелуями руку отца. Он привлек меня к себе, ласково проведя по волосам свободной рукой так же, как только что гладил павшего сына. Некоторое время спустя он отстранил меня, указав на лежащего рядом Аджея:
— Я не видел, как он погиб… Только-только очнулся, выбрался из-под наваленных сверху тел… Смотрю — он… Он дрался надо мной, сынок, он дрался надо мной, пока не пал, но и после смерти прикрыл меня своим телом.
Я бросил уже более осмысленный взгляд вниз, огляделся по сторонам. Доспехи брата изрублены, тело его иссечено — я насчитал три глубокие колотые раны, каждая из которых была смертельной. А среди лежащих вокруг тел заурцев как минимум пять имеют следы ударов его ятагана. Подаренного мной клинка…
Мое внимание привлек новый звук в общем шуме битвы. Новый звук, который перекрыл царящий над полем гвалт, звук чистый и красивый — многочисленных боевых горнов. Таких до боли знакомых горнов, играющих атаку гусарии.
Охваченный волнением, я встал — и едва ли поверил своим глазам: из тыла заурского войска показалась многочисленная лехская конница. Навскидку не скажу, но вряд ли менее шести-семи тысяч воинов! И ошибки здесь быть не может — это атакуют крылатые гусары! Бергарский успел — и он сумел также обойти врага, зайти в тыл!!!
— Отец, смотри! Отец!!! Бергарский и гусария пришли на помощь, Эдрик успел! Отец?!
Отец молчит — молчит, низко склонившись над телом погибшего сына. Родного сына. Со стороны может показаться, что старика сломило горе, и он в великой родительской скорби припал к ребенку, вот только руки его уже не гладят заботливо его голову… Нет, они совершенно безжизненно лежат на груди Аджея.
— Отец!!!

Багровое поле, свита короля 

Серхио Алеман, лейтенант мушкетеров королевы Софии де Монтар.  
— Ваше величество, мамлеки бросили в атаку всю конницу!
— Вижу.
Бергарский холоден и как будто даже несколько отстранен — по крайней мере, именно такое впечатление складывается на первый взгляд. Но это если не смотреть в глаза, выдающие огромное напряжение и усиленную работу расчетливого ума.
— Пан Станислав!
С королем поравнялся высокий и мощный воин — вельможный шляхтич из богатого и знатного рода Лаза, прославившийся при этом собственной храбростью и воинским искусством. В гусарии пан Станислав считается одним из самых популярных и уважаемых полковников. Учтиво поклонившись, он устремил внимательный взгляд на короля.
— Мамлеки наверняка будут атаковать клином, их излюбленное построение. Удар лоб в лоб приведет к большим потерям, и еще неизвестно, чья возьмет — сипахи весьма искусны в бою. Я хочу разделить гусар на две равные колонны и развести их перед самым столкновением с заурцами, обтекая тех с флангов. В самый последний момент, пан Станислав, чтобы мамлеки не успели вовремя среагировать! После чего ближе к основанию вражеского клина обе колонны выполняют боковой разворот и атакуют сипахов с флангов, зажав их построение между собой. Маневр очень сложный, но при его верном исполнении мы добьемся полного успеха! Правую колонну поведу я, командование же левой хочу доверить вам, пан Станислав.
— Ваше величество, это честь для меня! Я приложу все усилия, чтобы оправдать ваше доверие!
Бергарский с благодарностью кивнул:
— Поэтому именно вас я и выбрал, пан Станислав. Поведете хоругви…
От разговора короля и полковника меня отвлек нарастающий рокот барабанов с вражеский стороны. Обратив взгляд в сторону войска заурцев, я с удовлетворением отметил, что его величество прав, и тяжелая конница мамлеков уже построилась клином, беря разбег перед тараном. Значит, вскоре начнем свое движение и мы.

Ветер свистит в ушах, а пожухлая трава под копытами коня сливается в сплошной желтовато-серый ковер… Бергарский мастерски воплотил в жизнь свой план и сумел пропустить клин сипахов между колоннами гусар, а после развернуть их широким фронтом для атаки на фланги противника. И теперь мы стремительно сближаемся с судорожно пытающимися перестроиться мамлеками, однозначно потерявшими скорость для разгона. Его величество по-прежнему ведет себя как герой Бороцкой битвы, лично возглавляя атаку воинства — а значит, и мы следуем вместе с ним, выполняя обязательства по защите короля.
Обоюдный убийственный залп практически в упор — и две волны всадников с грохотом и яростными криками сшибаются, калеча и убивая друг друга. Но гусары набрали гораздо большую скорость, и их таранный, копейный удар значительно сильнее — первый и второй ряды лехов в одночасье смяли сразу несколько вражеских шеренг.
Я и мои ванзейцы находимся в четвертом ряду, в пятом и шестом следуют настоящие телохранители короля, набранные из воинов, прошедших бок о бок с Бергарским всю последнюю кампанию. И первые мгновения сшибки мы даже не встречаем врага, следуя за спинами смявших его гусар.
Но вот прямо перед нами оказывается островок закованных в броню сипахов, плотно прижавшихся друг к другу. Рубятся они яростно, дорого продавая свои жизни. Всего мгновение — и я выскакиваю на мамлека с яростно оскаленным лицом и воздетой окровавленной саблей.
Стремительный укол кончара, помноженный на скорость галопа, и узкий граненый наконечник вонзается в сочленение между пластинами вражеского доспеха. Сипах не успел даже опустить саблю, которой мог парировать мою атаку.
Однако инерция скачки слишком велика, и мне приходится выпустить рукоять кончара, глубоко застрявшего в теле противника. От размашистого удара сабли, обрушившегося справа, уклоняюсь чудом, отчаянно бросив жеребца в сторону, и тут же вырываю из седельных ножен палаш. Резкое движение переходит в рубящий сверху удар, но наскочивший сипах успевает защититься сабельным блоком и переводит его в диагональную атаку в шею. Подставляю под кылыч плоскость клинка и рублю навстречу — мамлек открылся при атаке, и теперь острие длинного палаша вскользь цепляет его горло. Этого оказывается достаточно, чтобы из раны брызнул фонтан крови.

Войтек Бурс, гонец Бергарского.  
Товарищ воеводы, боярин Андрей Шеян, позволил мне сопровождать его и старших офицеров, следующих к ставке князя Ромоданского впереди войска. Пешие колонны стрельцов отстали на пару верст, а конные сотни легких витязей держатся прямо за нами и уже практически поравнялись с левым крылом сражающегося ругского войска. Правда, позиция перед рядами рогаток по какой-то причине пустует, и лишь несколько расчетов легких пушек защищают хилое укрепление.
Боярин лишь удивленно покачал головой, но промолчал, и мы поспешили к холму, на котором должна располагаться ставка воеводы. Уже на подходе к нему стало понятно, что высота совсем недавно была центром жестокой битвы.
С нашей стороны холм густо усеян трупами заурцев, а со стороны врага на нем множество воронок от попаданий тяжелых бомбических ядер. Но это еще что — подножие на тысячу шагов вокруг завалено вперемешку телами заурцев, рогорцев и ругов и множеством лошадиных трупов. Судя по их виду, здесь в жесткой рубке сошлись тяжелые всадники мамлеков и панцирные витязи, заурское ополчение и рогорские пикинеры. Видимо, нашим копьеносцам пришлось выдержать тяжелый удар латной кавалерии врага — и, если судить по количеству трупов и по тому, что сама битва сместилась в сторону заурцев, пикинеры здесь взяли верх.
Товарищ воеводы в нетерпении пришпорил коня, офицеры свиты и знаменщики последовали за командиром, стараюсь не отставать и я. Галопом проскакав до холма, вся группа спешилась и чуть ли не бегом поднялась на вершину.
Картина, открывшаяся с высоты, завораживает. На несколько ударов сердца у меня буквально перехватило дыхание от вида чудовищной по своим масштабам битвы, развернувшейся у наших ног.
Правый фланг заурцев опрокинут общим ударом витязей и рейтар, преследующих улепетывающего противника, впереди нас массу азепов теснят объединившиеся баталии ругов и рогорцев — там же реет королевский стяг с огненным соколом. Левее противник откатывается под огнем построившихся в линию стрелецких приказов, а в тылу заурского войска идет страшная рубка мамлекской конницы и лехских гусар. Лишь противоположный фланг врага, состоящий из ени чиры, отступает, сохраняя равнение и порядок. Туда же оттягиваются и прочие части врага, не задействованные в битве и еще способные переломить ее победный для нас ход внезапным и сокрушительным ударом.
А стяга воеводы Ромоданского нигде нет… Неужели командующий объединенным войском пал при штурме холма?
Оглядываюсь по сторонам — и взгляд мой натыкается на разбитый капонир, на дне которого покоятся трупы воинов в дорогих доспехах. Очень похожие панцири носят офицеры свиты боярина Андрея… Шеян также наткнулся взглядом на капонир, а через секунду властно закричал:
— Знаменщики! Сигнал «атака» легкой коннице! Направление — стык центра войска азепов и их левого фланга!
— Есть!
Голос воеводы — похоже, что теперь именно воеводы, — на мгновение дрогнул. Но опытный воин быстро совладал с собой и, развернувшись к старшему над гонцами офицеру, коротко бросил:
— Симеон! Отправь вестового голове Пятницкому, стрельцам нужно ускориться! Как поспеют, пусть с ходу атакуют ени чиры — нельзя дать им уйти!

Беркер-ага, стамбу агасы.  
Это конец. Конец разгромный, чудовищный, неотвратимый.
Казалось, победа уже у нас в кармане, казалось, что враг неспособен взять верх при нашей многочисленности. Но после неудачи наступления на холм, когда пехота правого фланга склабинов сумела прорваться к высоте и ударила навстречу азепам и серденгетчи, противник неожиданно атаковал с тыла. И какими силами! Не менее восьми тысяч панцирной лехской гвардии, крылатых гусар!
Сераскир сделал единственное возможное, что было выполнимо в тот роковой момент, — бросил навстречу врагу весь резерв, всех сипахов, усилив их атаку акынджи и делилер. Кавалерия мамлекской знати ударила излюбленным клином — и попала в хитро спланированную ловушку: враг разделил своих всадников на две колонны и зажал между ними заурский клин, словно в гигантские тиски. Вдвое уступая им числом и практически окруженные сипахи просто не имели шансов выстоять и даже выжить. А самоубийственная атака легкой кавалерии пусть и задержала врага, отвлекая его от истребления мамлеков, но не могла изменить ход битвы.
И все это было только началом конца. Получив помощь, враг перешел в наступление по всему фронту, а против нашего правого крыла и вовсе бросил единый кулак панцирной кавалерии, снятой с обоих флангов. Учитывая же, что большая часть ени чиры была или отброшена от холма, или сосредоточена на левом крыле, азепы и немногочисленные стрелки прикрытия не продержались и получаса.
Надо было бежать тогда, когда катастрофа поражения была предельно очевидна. Однако сераскир счел необходимым остаться среди воинов, и мы, его старшие офицеры, не посмели бросить Нури-пашу. А вот Мустафа-паша посмел — и расстался с головой: озверевший сераскир уже не считался ни со званиями, ни с родством и, я уверен, не посмотрел бы и на былые заслуги. Впрочем, тогда еще не все было потеряно — в конце концов, левый фланг фактически не принял участия в битве, сохранив значительную боеспособность. До того момента, когда в его стык с теснимым центром ударила легкая кавалерия склабинов, а на ени чиры стали наседать тысячи непонятно откуда взявшихся стрельцов.
Сейчас остатки войска охвачены полукольцом тяжелой конницы противника, в середине азепы погибают под залпами стрельцов и ударами пик баталии, правый фланг перестал существовать, а на левый пошли в атаку свежие силы врага… И как бы ни была мужественна «новая пехота», пораженческий, обреченный настрой передался и им — в то время как воинов врага окрылила скорая победа…
— Вот и все.
От холодного, потусторонне-мертвенного голоса сераскира кровь стынет в жилах. Неужели…
— Битва проиграна, а права сдаться в плен никто из нас не имеет. Какой позор… Если бы мы выжили и сумели бежать, султан прислал бы нам палачей с шелковыми удавками! И я рад, что мы избежим этой позорной участи! У меня есть отличный яд, он действует мгновенно и не вызывает никаких болевых ощущений. Даже немного стыдно умирать столь легко, но пусть это будет моей последней милостью — милостью для соратников, что так бездарно подвели своего господина!
Нури-паша посмотрел на меня, и я ужаснулся: его взгляд буквально дышал бессильной, а оттого еще более жаркой яростью.
— Саалдар сейчас принесет яд и кубки с водой. Примите мою милость и выпейте — в противном случае мне придется приказать вас обезглавить. И не бойтесь, за своими верными соратниками последую и я. Хочу лишь убедиться, что никто из вас не покроет себя позором сдачи в плен.

Эпилог

Шестьдесят два года — долгий срок для жизни воина и короля, я бы сказал, даже слишком долгий. Для сравнения мой названый отец, король Когорд Корг, умер от раны в сорок девять лет, приемный отец, барон Владуш Руга, пал в битве на Багровом поле в пятьдесят.
Я же протянул до шестидесяти двух… И все эти годы, с той самой битвы на Багровом поле, что давно уже померкла в моей памяти, ровно до сегодняшнего дня — все эти годы я посвятил освобождению своей Родины от власти заурцев. Но наконец сегодня, после четырехмесячной осады и семи штурмов, пала их последняя крепость, Байрбарс-кермен. Сегодня Рогора обрела свободу…
Сколько раз мне грезился конец войны! Сколько раз я не только мечтал, но и был уверен, что этот день настанет не сегодня завтра!
Разве тогда, после уничтожения заурского войска на Багровом поле, мы не могли вернуть мою Родину? Могли, еще как могли… Вот только новый воевода Андрей Шеян не обладал ни должным влиянием, ни смелостью, чтобы подтвердить договоренности, заключенные с князем Ромоданским. Впрочем, они также не имели никакой законной силы, все решал базилевс Феодор — а он был слишком далеко… Но главная проблема состояла в том, что далеко не вся шляхта приняла захват власти Бергарским и уступки спорных областей Ругской державе. В переданных базилевсу землях вдруг начали мутить воду старые хозяева — на самом деле банды ругских дезертиров и лехских разбойников, перешедших под руку авантюристов-шляхтичей из обедневших родов. Им нечего было терять, кроме дедовской сабли, и многие решили половить рыбку в мутной воде. Дело дошло до нападений и на рогорских беженцев, и на местных кметов, и на оставшиеся без прикрытия ругские земли. Кончилось все скандалом — Шеян увел людей на восток, наводить порядки и ждать указаний от базилевса. Правда, Феодор вскоре принял все наши условия — но время было упущено, солдатские полки и стрелецкие приказы встали на зимние квартиры, а ополчение витязей разошлось по собственным поместьям.
После некоторых раздумий от похода в Рогору отказался и Эдрик. Отказался по очень простой и, стоит признать, справедливой причине — с приходом зимы в разоренном краю нас ждала лишь голодная смерть, впрочем, как и тысячи беженцев, только что покинувших страну. Приняв в конце концов его доводы, я сосредоточился на размещении спасенных да паре рейдовых операций по выводу жителей из разоренных земель. В основном оставшихся за Каменным пределом семей уцелевших воинов. Пройти по горному проходу одиночкам было невозможно, да и большие группы ждала смерть от мечей горцев или скотское рабство, поэтому выживали лишь те, кто шел с сильной охраной. Да и то немногие караваны зачастую подвергались нападениям.
Эдрик же всю зиму огнем и мечом наводил порядок в Республике, а точнее, в провозглашенном им Королевстве лехов и ливов. Да, герой битвы на Багровом поле решился на этот ранее немыслимый шаг и обуздал магнатов — где проливая реки крови, а где одним лишь своим веским словом. Весной состоялась пышная коронация и одновременно свадьба: все еще цветущая красавица София де Монтар вышла замуж за пусть и престарелого, но еще сильного полководца. И надо сказать, за недолгие десять лет родила Эдрику целых восемь малышей — с новым супругом королева оказалась чрезвычайно плодовита.
Что же касается моей родственницы, великой княгини Лейры… После гибели мужа и отца и моего самопровозглашения королем она потеряла для себя всякий смысл пребывания и в Рогоре, и в лехском королевстве. Здесь все напоминало ей о былом счастье и горькой утрате, а шансы малолетнего Александра взойти на престол были слишком призрачны — юная Энтара помимо Георгия родила мне еще трех сыновей. Лейра очень долго тосковала по Торогу, целых три года носила траур, и близко не подпуская к себе мужчин… А на четвертый решилась все бросить и бежала вместе с малолетним сыном в Ванзею, в компании гаскарского дворянина, бывшего все эти годы командиром ее охраны. Я слышал, что там они поженились и счастливо зажили в удаленном поместье ванзейца. Моя супруга и ее мать, вдовствующая королева Эонтея, долгое время поддерживали с ней переписку и неизменно радовались за обретшую простое женское счастье родственницу. Правда, Эонтея тосковала по внуку, хотя ей и было с кем возиться — мы с Энтарой предоставили ей такую возможность с целыми семью отпрысками! Впрочем, на закате жизни она повидала и Александра — чрезвычайно сильно походящего на отца дворянина и воина, разве что более смуглого, чем Торог. К слову, Александр поступил ко мне на службу и вскоре занял подобающее ему место как в семье, так и на поле битвы, прославившись воинским мужеством и полководческим умением. Честь взять Байрбарс-кермен — бывшую крепость Барс, под стенами которой доблестно пал его отец, — я предоставил именно Александру.
Сын Аджея и Ренары Руга, названный благодарной матерью в честь деда Владушем, также верой и правдой служит моему наследнику Георгию и нашему общему делу, храбро и умело сражаясь с заурцами. Сейчас он сам стал отцом многочисленного и счастливого семейства, его дети прекрасно находят язык с моими внуками. Да, последнюю просьбу отца и долг перед сводным братом я выполнил всемерно, дав Ренаре не только фамилию мужа и подтвердив их союз, но и максимально приблизив ее вместе с ребенком ко двору. Маленького Владуша, с возрастом ставшего поразительно похожим на деда, я всегда считал родным племянником и фактически заменил ему отца.
Но все это произошло много позже, а тогда весной… Заурский султанат вновь пошел в наступление, ударив одновременно и по Ругскому царству, и введя в Рогору огромное войско в сто тысяч клинков. Противостоять ему в открытом сражении было бессмысленно, и, завалив катакомбы в развалинах Волчьих Врат, мы с Эдриком все лето держали проход в Каменный предел, объединив силы. Базилевс не прислал ни единого воина, несмотря на достигнутые договоренности, впрочем, его можно понять: руги сражались со столь же могучей армией уже на своей земле, и фронт противостояния там был гораздо шире. Кончилось все тем, что уже Бергарский был вынужден бросить союзнику на помощь гусарский корпус.
Мы выстояли на фактически уничтоженных позициях, но враг не был разбит и на зиму прочно встал в захваченной Рогоре. Выбить его в те дни не представлялось возможным — а весной заурцы повторили маневр Эдрика с проходом по Каменным пустошам. Они вторглись в наши земли с востока, где их никто не ждал… Сражения кипели в обоих королевствах, жалкую горстку моих войск заурцы отбросили далеко от Каменного предела, заняв и Новую Рогору, а финальная битва разыгралась у стен Варшаны. И еще неизвестно, чем бы все кончилось, если бы не удар ругов, ведомых все тем же Шеяном, в тыл мамлекам.
В войне наступила пауза. Пользуясь передышкой, я, как мог, копил силы, одновременно решая второстепенные задачи перед подготовкой собственного наступления. Так, в те дни мы все же сумели общими усилиями усмирить горцев Каменного предела, на своих клинках возведя на княжение (да-да, на общем совете было решено образовать настоящее княжество) Валдара, сына Вагадара. К его чести, Валдар всю жизнь помнил о нашей помощи, за годы его правления ни один горец не посмел пойти на разбой как в предгорьях, так и в горном проходе. Кроме того, мы получили еще пару второстепенных маршрутов через Каменный предел, пользуясь которыми было возможно перебросить в Рогору хотя бы ограниченный контингент.
Собственно, что я и сделал еще через год, когда подросли уже беженцы-юноши, способные держать оружие в руках, набралось приличное число добровольцев из самых буйных лехов и ругов, а Эдрик на пару с Феодором разорились на несколько кондотт наемников. Мы сумели удивить заурцев, ударив с тыла по частям, удерживающим южное горло горного прохода, и вторгнувшись немалым войском в Рогору.
Но до победы было еще далеко — враг сумел прилично закрепиться, и, хотя оставил на захваченных землях не столь и большой контингент, дрались заурцы отчаянно. Так что к зиме мы завладели лишь севером страны, да и то не полностью… Но и враг по весне не смог сдвинуть нас с захваченных рубежей — понимая, какой кровью придется заплатить за их очередное «возвращение», объединенные отряды склабинов и ландскнехты зубами вцепились в землю, но выстояли.
Так и пошло у нас с заурцами на протяжении долгих пяти лет — то мы наступаем, то они. Избегая крупных сражений, мы изводили друг друга стремительными рейдами и то брали, то защищали бесчисленные крепости и укрепления. И все же борьба шла на земле, где все местное население было еще за нас, в то время как заурцам приходилось снабжать свои части и присылать подкрепления через Великий ковыль. А не так-то просто пройти сотни верст по безводной степи, да под палящим солнцем, или заваленными снегом бескрайними равнинами… В дождливую же погоду степь и вовсе становилась непроходимой. И потому снабжать свои отряды мамлеки были вынуждены лишь поздней весной да зимой, в то время как я получал постоянную поддержку и от лехов и от ругов.
Через пять лет у меня уже было мощное, закаленное в боях пятнадцатитысячное войско, прошедшее под моим началом огонь и воду. Бергарский заключил очередной выгодный договор с наемниками, выписав мне аж целых пять тысяч ландскнехтов, сам же старый друг собрал очень сильное и мобильное тридцатитысячное войско, разделив его на две части. Меньшая, порядка десяти тысяч лехов, должна была поддержать мое весеннее наступление вместе с наемниками, а большая под предводительством короля собиралась вторгнуться в Рогору с востока, вновь осилив переход по Каменным пустошам. Обещал оказать помощь и базилевс, также приготовив десятитысячный корпус нам в помощь.
Казалось, что тот год станет последним в нашей «реконкисте». Казалось, что объединенными усилиями мы выбьем врага из Рогоры и страна обретет независимость. Тогда я был еще молод и полон надежд на великое будущее собственной державы — мечты, повторяющие чаяния Когорда… Они разбились о заурское коварство и лехское вероломство: перед самым началом похода участники давно созревшего заговора отравили Эдрика и устроили кровавую бойню его сторонникам. Как оказалось, истинных единомышленников у моего старого друга было не так уж и много, а вот грезящих старыми свободами оказалось гораздо больше… На треть поредевший корпус двинулся не по Каменным пустошам, а навстречу ругским отрядам, не ведающим о ракоше. Передовые части их попали в засаду и были истреблены, а сумевшие отбиться отступили к границе, где начались ожесточенные бои.
Ландскнехтов бунтовщики перекупили и бросили на нас с севера, а с юга ударило пятидесятитысячное войско заурцев, не смирившихся с предыдущими поражениями. Враг заранее договорился с бунтовщиками и ударил практически одновременно с ними — и они смогли воплотить свои планы в жизнь! Треклятые бастарды… Даже сейчас я наливаюсь гневом при воспоминании о тех днях!
И все же мы устояли несмотря ни на что: София сумела бежать из столицы с детьми, предупрежденная верными шляхтичами, а в корпусе, что Эдрик бросил нам на помощь, преобладали ветераны битвы на Багровом поле — и ракош в нем не удался: две тысячи бунтарей просто были посажены на кол. Традиции, чтоб их… Наступление заурцев мы остановили на севере Рогоры, измотав противника в оборонительных боях, а ландскнехтов заманили в засаду и перебили присягнувшие королеве-регентше шляхтичи. Основная же часть участников ракоша и их силы были истреблены в решающем сражении с большим полком ругов, ведомым самим базилевсом…
Да, мы победили — но какой ценой? Пусть Феодор, войдя в наше положение, и ограничился самыми незначительными территориальными претензиями, искренняя, но столь короткая дружба лехов и ругов дала серьезную трещину, что с годами лишь ширилась. Казна Софии опустела, военная мощь союзника снизилась втрое. Я потерял более половины войска, в одиночку сдерживая напор султаната. Если это была и не катастрофа, то очень близко к ней.
Но и держава заурцев уже очень серьезно надорвалась в затянувшемся противостоянии. Государство-хищник, чье продвижение в конце концов серьезно затормозили и на западе и на севере, перестало обогащаться за счет грабежа завоеванных земель и тут же столкнулось с экономическими проблемами. Их попытались решить подъемом налогов, что вызвало, в свою очередь, недовольство населения и ряд внутренних восстаний. Кроме того, не имея необходимого числа «добровольцев» в разоренных землях, в корпус «новой пехоты» начали забирать детей из центральных провинций, сердца державы, что породило очередной виток внутреннего напряжения. Наконец, ушли в небытие старые, овеянные славой еще прошлых успешных походов полководцы, чей авторитет был непререкаем, а пришедшие им на смену выдвиженцы из числа прихлебателей султана не пользовались должной популярностью. И при очередной отправке на север ени чиры подняли восстание, которое пришлось буквально утопить в крови, а треть всадников-сипахов не явились на зов султана. Гиштанцы, вдохновленные нашими успехами и имея перед собой заметно ослабевшего противника, перешли в масштабное наступление, поддерживаемые Гаскарским герцогством и многочисленными добровольцами из ванзейских дворян. Семилетняя передышка позволила им накопить силы, италайские кредиты привлекли в их стан множество кондотьеров, и дела их пошли на лад: всего за год их земли были освобождены наполовину. Так что заурцам пришлось переключиться на новый, более опасный для себя театр военных действий, а я перешел в наступление, даже не пытаясь вновь накопить силы. И преуспел! Многочисленных гарнизонов врага в Рогоре уже не осталось, малые их укрепления пустовали, а большие оборонялись незначительными силами. Спустя два года я продвинулся еще южнее, доведя численность войска до десяти тысяч.
В ответ заурцы начали ускоренно «осваивать» уже захваченные земли Рогоры. Недовольных их правлением они казнили, так что в будущем я уже не мог рассчитывать на помощь местного населения. В то же время подрастающих мальчишек поголовно записывали в ени чиры, вязали кровью земляков и бросали в бой против нас в первых рядах. Ситуацию усугубило то, что мы не знали о подлом приеме противника и уничтожали молодое пополнение ени чиры с присущей ненавистью к «новой пехоте». Когда же разобрались, что к чему, было поздно: «свежая кровь» из рогорских юношей уже всерьез стала держать сторону захватчика, отчаянно сражаясь с освободителями… Пожалуй, это было самое ужасное на этой войне, самый подлый шаг врага.
Мы долго восстанавливали силы — королевство лехов под регентством Софии и моя Новая Рогора. Но еще через семь лет войны мы полностью восстановили их, а я уже занял не только весь север, но и центр земель Родины… Правда, и заурцы поднакопили сил, измотав гиштанцев в оборонительных боях и коротким, но мощным контрнаступлением отбросили их на север. И мы и враг готовились к решающей битве, что определила бы исход этой войны, но я рассчитывал не только на своих людей и лехов, но и на помощь ругов. В конце концов, Феодор твердо намеревался оказать нам военную поддержку — и я был уверен, что вместе мы победим!
Вот только никто не вечен… Базилевс был немногим меня старше, ему исполнилось едва ли сорок семь лет. Расцвет для мужчины… Но Феодор повредил руку на охоте — казалось бы, чепуха! Вот только лекари и сам базилевс упустили быстро развивающееся заражение — и вскоре моего верного союзника не стало… Вокруг престола тут же закрутилась мощная интрига, и, хотя в итоге трон занял истинный наследник государя, молодой базилевс Дмитрий, фактически к власти пришла враждебная нам боярская партия. Действующий договор о взаимопомощи был расторгнут, хотя руги и не отказались от протектората над моим королевством. Только уже вечного… А повод? Повод много лет назад дали участники ракоша и убийцы Эдрика, что столь вероломно напали на союзника.
Так что в итоге в решающей битве плечом к плечу дрались лехи и рогорцы — и проиграли… Причем исход сражения решило мужество намертво вставших на своей позиции орт ени чиры, набранных именно из рогорцев. Они погибли все до единого, но удержали прорыв моих баталий. И хотя мы практически опрокинули левый фланг ударом крылатых гусар, а в центре моя пехота в конце концов потеснила врага, атака сипахов на правом прорвала наши боевые порядки. И если мы с Георгием, старшим сыном, находились в шеренгах баталий, молодой король Эрик, наследник Эдрика и Софии, держал ставку позади войска и бежал, спасаясь от настигающих его делилер… С этого момента лехи дрогнули, да еще и акынджи левого фланга вернулись в бой, вдвое усилив натиск.
Да, мы проиграли в тот день — и если мои баталии вкупе с кирасирами сумели отступить, сохранив боевые порядки и знамена, лехи к вечеру сломали строй и бежали, во множестве истребляемые в спину.
Трагедия «скорбной битвы» была велика. Эрик, король лехов и ливов, был коронован в семнадцать лет, и больше внимал придворным лизоблюдам, чем опытной матери, неспособной, однако, провести черту между сыном и королем… В итоге он принял сторону шляхты, убежденный в необходимости прекратить масштабную поддержку нашей борьбы, и по примеру ругов расторгнул договор о помощи… Впрочем, лехов тоже можно было понять — война давно уже шла не на их землях, к тому же им казалось, что заурцам уже не выйти к границам королевства. Собственно, они были во многом правы, более я не уступил врагу ни пяди земли — даже победа в «скорбной битве» не дала заурцам никаких территориальных приобретений. Отчасти понимал я и Эрика, пережившего горечь поражения и ужас, а после унижение бегства. Не каждый сумеет справиться с подобным и захочет рискнуть пережить его вновь.
Вот только Эрик был сыном Бергарского и Софии де Монтар — настоящих бойцов по своей натуре. Он был обязан мне — ведь именно я приютил их с матерью и оказал поддержку в возвращении престола и усмирении последних очагов ракоша, когда сам имел великую нужду. Я помнил его еще совсем ребенком, потом сопливым мальчишкой и не ожидал, что, возмужав, Эрик полностью от меня отвернется. Впрочем, это дело его совести.
Последние годы противостояния дались мне особенно тяжело — ведь я не молодел год от года… По совести сказать, мне уже давно хотелось уступить корону возмужавшему сыну, показавшему себя достойным воином, а после полководцем и правителем, — но меня удержали. И жена, и сын, и советники… Пусть и старик, я все еще оставался вечным знаменем для воинов, живой легендой, не терпящей окончательных поражений. И видимо, самой судьбой мне была уготована честь закончить эту войну.
Было еще много славных битв, побед и поражений, предательств и ударов в спину. Если с базилевсом Дмитрием я сумел найти общий язык и даже заключил новый союз о взаимопомощи — причем сын принципиальностью пошел в отца и неуклонно выполнял союзнические обязательства, — то с Эриком мы окончательно рассорились, дело дошло до кратковременной войны. Правда, мои ветераны живо показали лехским выскочкам, кто здесь самый крепкий, а молодой базилевс вскоре изготовился к наступлению с востока — и лехи ретировались, списав все на недоразумение и самоуправство гетмана юга… Ну-ну. А союз с Дмитрием мы закрепили династическим браком — я выдал за базилевса свою старшую дочь Элиару.
Вообще, династические браки были вопросом сложным: как только у Эдрика и Софии пошли малыши, а у Феодора появился наследник, я предложил старому другу ряд брачных союзов. Мне мечталось, что, повязав правящие династии родственными узами, мы сумеем в итоге объединить наши земли в единую державу — под властью наследника, в чьих жилах будет течь кровь каждого из нас. Но Эдрик, не отвергая до конца саму идею, очень сильно сомневался в возможности объединения держав без военного конфликта. Ибо на деле его королевство и держава ругов были чересчур разными даже в плане мироощущения и мировосприятия жителей, не говоря уже о постоянной внутренней борьбе магнатов и боярских партий, жаждущих власти. При объединении государств их противодействие и борьба за сохранение и приумножение собственного влияния и богатств могли бы стать как причиной восстаний, так и гибели единого наследника.
Но тем не менее предварительные договоренности были заключены. К примеру, о брачном союзе вели успешные переговоры Феодор и Эдрик — однако его воплощению помешало убийство Бергарского и вспыхнувший за ним ракош. А после усмирения бунта никакой речи о будущей свадьбе быть уже не могло… Элиару же я в свое время собирался выдать за Эрика, но поражение в «скорбной битве» и последовавшее за ним отчуждение нарушило мои планы. Ну и пусть. Обратной стороной династических браков нередко становилось личное несчастье нелюбимых супругов — а так все мои дети обрели личное семейное счастье. Даже Элиара, ставшая женой мужественного, мудрого и благородного человека, нежно полюбившего свою молодую супругу.
Со смертью Валдара в горском княжестве началась очередная борьба за власть, длившаяся три года и стоившая жизни не одному каравану, шедшему горным проходом. Но наконец мы решили и эту проблему, возведя на княжение очередного потомка Вагадара, лояльного к нам, — его внука Вальтара.
Заурцы же, исчерпав возможности ведения наступательной войны, всерьез перешли к оборонительной, причем с каждым годом их крепости становились все мощнее и неприступнее. Но затяжная, многолетняя война подорвала силы султаната, вскрыв все слабости государства-хищника. Ставшие непомерными налоги в провинции, казнокрадство и взяточничество вкупе с землячеством и преимуществом родственных связей, бунты гвардии и, наконец, объявление о независимости дальних провинций… Заурцам стоило бы покинуть Рогору и все силы бросить на выравнивание ситуации внутри страны, но все три сменившихся за последние годы султана (а что вы хотели, интриги!) видели в борьбе за север чуть ли не свой монарший долг. За что и поплатились… Ибо в итоге все три султана погибли — кто от руки предателя, кто от яда, а кто и под ятаганами взбунтовавшихся ени чиры. А я все же вернул себе Рогору… Точнее, всем ее сыновьям и дочерям, когда-то утратившим Родину.
Сегодня у меня как гора с плеч свалилась. Сегодня я наконец-то подниму корону над головой Георгия и провозглашу его монархом, а его детей по старшинству — прямыми наследниками. Сегодня я исполнил свой долг, теперь же осталось лишь воплотить мечту — провести остаток своих дней в покое, рядом с женой и младшими внуками. Провести их в отстроенном тереме под Лецеком, где когда-то появился на свет маленький Гори и мы с Энтарой пережили столь редкие мгновения счастья.
Да, Рогоре уже не стать великой державой, как о том мечтал Когорд. Слишком много сил и крови потрачено на ее освобождение, слишком большую цену мы за то заплатили. Не стать Рогоре, державе ругов и лехскому королевству, единым государством, а нашим народам не слиться вновь в единую склабинскую нацию, способную противостоять любым угрозам с Востока и с Запада — как о том мечтал уже я… Но боюсь, это просто невозможно, и мои грезы были действительно лишь грезами — наивного, прекраснодушного юнца…
Поднимать страну придется практически из ничего, на пустом, разоренном месте — и похоже, без помощи и протектората Ругии нам действительно не обойтись.
Хотя почему нам? Ведь теперь это долг моих детей и внуков… Одно радует — в будущем базилевсе течет и наша с Энтарой кровь, кровь Когорда, кровь Рогоры!

Примечания

«Заурский султанат (султанат, держава мамлеков) — империя Востока, за последние сто лет включившая в себя практически все уцелевшие осколки Халифата и ставшая едва ли не самым грозным хищником в истории. Даже ее знаменитый предшественник, Халифат Сулемидов, не покорял своих восточных и западных соседей столь скоро и безжалостно.
Началось все с восстания в акыджаке Заура, когда суровые сипахи-мамлеки решились скинуть власть Сулемидов, забывших о прошлой воинской доблести и справедливом правлении. Последний эмир из некогда знаменитого рода великих халифов, Хуссейн аль-Сулемид, настолько замучил своих подданных неподъемными поборами, в итоге спускаемыми на невероятную роскошь столичных дворцов и гаремов (говорят, ложе каждой наложницы эмир выстилал лишь соболиными мехами, немыслимо дорогими на Востоке, а его личные покои были целиком из золота), что мамлеки нарушили вековые клятвы верности и вырезали в пограничном акыджаке верные Хуссейну гарнизоны. Однако, понимая, что эмир не простит предательства и в конце концов сумеет собрать войско для подавления мятежа, они вторглись во внутренние провинции, собирая под свои знамена всех недовольных. Вскоре за мамлеками уже следовала значительная армия искусных воинов, в то время как от последнего Сулемида отворачивались недавние льстецы и придворные лизоблюды, спасая свои шкуры от неотвратимого возмездия. И в 31 г. от провозглашения Республики последний эмир из древнего рода великих халифов был предан жуткой казни — заживо сожжен в медном быке. А мамлеки выбрали из своей среды нового правителя, Анвара Багради, провозгласившего себя султаном и заодно — настоящим преемником халифов. В его распоряжении уже было сильное боеспособное войско, и он повел его за собой, вторгаясь в сопредельные земли. Мамлеки были весьма доблестны в бою, мужественны в поражении и вскоре прославились своим воинским умением. К концу правления Анвара подвластные ему земли простирались далеко на восток и были официально именованы Заурским султанатом».

Название «новая пехота» и общее устроение ени чиры получили от мамлеков. Последние ведь и сами когда-то формировались из выкупленных у торхов рабов-горцев Каменного предела и склабин, коими называют на Востоке и лехов, и ругов, и рогорцев.
Но в ени чиры заурцы набирают мальчиков и юношей со всех завоеванных земель, воспитывая их в духе воинского братства и исключительной верности султану. Изначально корпус ени чиры (состоящий из учебного и непосредственно боевого) был элитным подразделением, существующим в рамках султанской гвардии. Но с развитием огнестрельного оружия увеличивалась и численность корпуса, сейчас же орты ени чиры (орта — подразделение, по численности и структуре соответствующее ванзейскому мушкетерскому полку) стоят в каждом крупном городе султаната.

Ятаган чрезвычайно эффективен в ближнем бою против бездоспешного противника, но панцирный доспех прорубить не в состоянии. Исключения составляют булатные ятаганы — булат способен рубить даже каленую сталь, — да ятаганы с утолщением в верхней трети клинка.

Из азепов набираются отряды заурских копейщиков, иногда их учат воевать строем (как известно, копье дешевле сабли или тем более огнестрела-тюфенги). Кроме того, из ополченцев формируют отряды мечников, вооруженных саблями или ятаганами, и вспомогательных стрелков — в большинстве случаев лучников, но есть бойцы и со старыми, фитильными тюфенги.

Вступивший в акынджи полностью освобождается от налогов и получает жалованье на время походов или ежегодного обучения, имеет право претендовать на долю от захваченной добычи. Кроме того, в основном именно на ополченцев из числа акынджи и азепов возлагается исполнение варварской традиции султаната — покрытие всех женщин на захваченных землях. Обычай нисходит в глубины веков и чтится заурцами до сих пор, женщин практически всегда берут силой, но при этом им зачастую стараются сохранить не только жизнь, но и здоровье, дабы они родили крепких детей-заурцев. На время похода акынджи и азепы могут нарушать супружескую верность, это право даровано им самим султаном, и никто не запрещает им привозить с завоеванных земель новых жен.

Более всего кылыч распространен на севере Заурского султаната, а также в землях ругов и рогорцев.

Более того, армии в организации общего войска ругов также называются полками! К примеру, сторожевой полк состоит из дружин витязей, стрелецких приказов, ведомых головой (по сути, все тот же полк, а голова — все тот же полковник), отрядов ополчения, что держат оборонительные укрепления с юга, защищая страну от набегов кочевников. За ними по городам и весям расквартированы части передового полка, что должны в кратчайшие сроки выступить в случае нападения большой армии Заурского султаната. А части полка правой руки, считающегося наиболее боеспособным в войске Ругии, держат оборонительный рубеж на границе с Республикой. Объединившись же, они превращаются в мощный корпус, способный самостоятельно вести наступательные действия против нашей страны.

О славном и трагическом прошлом сегодня свидетельствует нередко встречающееся на юго-востоке Республики имя рода Руга в шляхетских семьях.